Эли Корман написал эссе "Москва - Ершалаим". Поводом для этого послужили прочитанные им роман М.А.Булгакова "Мастер и Маргарита" и Новый Завет. "Книги делаются из книг", говаривал Вольтер, а Жан-Поль поддакивал: "В наше время, когда письменный стол вплотную придвинут к книжному шкафу…" В результате солития "Мастера" и НЗ, Москвы и Ершалаима, получился замечательный "ёрш", который Корман нам радушно и предлагает.
     Этот ёрш ершист и в жанровом отношении. "Что же читать ходили вы - литературоведение? Да, говорю вам, и более, чем литературоведение". И при этом - ну не желает Эли следовать канонам академического стиля. Например, не даёт внушительного списка литературы, избегает учёных терминов, занудных экскурсов в историю вопроса и прочих кетайских (в смысле метания бисера икры) церемоний. Эли спешит. Ему так много надо сказать читателю, а эти церемонии только мешают… А неожиданные смены стиля (например, в конце статьи), а ирония… Нет, братцы, тут не Миколка, тут литературное эссе, вот что. Свободный, знаете ли, стиль. Корман хочет быть вольным стрелком, но при этом - метким.
     Но главная компонента ерша ещё не названа. "Пролог", "Часть первая", "… вторая" - это ведь уже что? художественная проза, ведь так? романные заголовки. Да, это проза, причём двуслойная, как в джойсовском "Улиссе": "И вот чужое слово проступает…". Шестнадцатого июня 1904-го года дублинский еврей Блум скитался по городу, попадал в разные ситуации, встревал в разговоры… и за каждым эпизодом, каждым поворотом сюжета, каждым диалогом и чуть ли не за каждым предложением - а то и словом - стоял и стоит соответствующий элемент гомеровской "Одиссеи".
     Нечто подобное происходит и в булгаковском романе. Действие во вставном романе Мастера ограничено одним днём, как в "Улиссе": пятницей 14-го числа весеннего месяца нисана; в объемлющей московской части - четырьмя днями: со среды по субботу весеннего месяца мая. И за всеми этими пятью днями (но в основном, конечно, за московскими - как мы теперь, после Кормана, понимаем), за их героями и сюжетами скрыто присутствуют герои и сюжеты Нового Завета. Происходит своеобразное братанье ("узнаёшь брата Ирода?"). Москвичи эпохи Москвошвея ходят в обнимку с героями Марка и Матфея, Иоанна и Луки.
     Но только Джойс сам откомментировал свой текст и указал на основные соответствия с "Одиссеей", Булгаков же свой текст то ли не успел откомментировать, то ли вообще не собирался, во всём положившись на Эли Кормана.
     А Корман, следуя заветам Джойса, кормит с руки ленивого и нелюбопытного читателя - причём ласково (ликбез безлик, но Корман занимателен), почёсывая за ушком, безропотно талдыча снова и снова, дабы дошло. Эли на пальцах ещё и ещё раз объясняет, что мир высечен из чисел, что каждое из них, вплетённое в ткань текста, потрескивает, как свеча, освещая и освящая смысл - надо только вслушаться, да и вглядеться не повредит. Кормановы подсчёты кармы на коленке сродни хлебниковским "доскам судьбы". Конечно, такая проза - на любителя, на ценителя, Корман - для г?рмана. Её надо жевать медленно, смакуя, выделяя слюну от игры ума. Корман живёт в Азуре, вслушиваясь в шумящие шеренги кириллицы ("мерно-тяжёлая поступь римских центурий") и выдумывая свой мир, похожий на луг в нисане, по которому бродят воланды и геллы. Попадая туда (читая Эли), нелепо было бы бубнить: "Вы, воля ваша, что-то нескладное придумали. Оно, может, и умно, да больно непонятно. Над вами потешаться будут". Это уже озвучил один инженер с копытом, не стоит становиться раком с клешнёй. Так и виден неискушённый читатель, обильный банальностями, который хмуро смотрит из-под могучих надбровных дуг и взмахивает волосатыми руками: "Ах, Корман, эх-ма!". (Эли тут же переводит эти "ах" и "ма" в своё: "Что, брат?"¹? - в смысле: "Здравствуй, писать очень трудно"). Ещё и ещё стоит повторять серапионово: "герой и язык зощенковского сказа не есть автор". Пытливый и зоркий "рассказчик" Кормана - не сам Илья Борисович. Там цветёт Игра, мечется бисер², маячат миражи. Проза вовсе не обязана прозябать на задворках реализма и быть похожа на постоялый двор с распивочной - т.е. место, где персонажи пьют, жрут, испражняются, спят, говорят строго по очереди, столбиком - "живут". К чему мямлить, что Мастер, может быть, хотел выразить совсем другое. Мастер - многосмыслен и разнотравен (чем и отличается от серого ремесленника). Корман рассказал свою историю, сегодня короткую (а ведь внутри её, как и в самом Кормане, спрятан роман), мы послушали, обрели кусочек нового знания. Давайте каждый рассказывать свою историю - в этом суть.
     Да, проза Кормана, как хорошие стихи - метафорична и ассоциативна (темна и непонятна профану). Его образы и реминисценции малодоступны многим - что ж, такова особенность его таланта составлять слова. Ну, дан дар видеть по-другому, под другим углом - "переворачивая картину" (Кафка), "выворачивая шубу" (Шкловский), "ища свежее место на подушке" (Стравинский).
     Легко предсказываемый гвалт раздражённого потребителя (часто кропающего своё, малонетленное), шевелящего губами по складам и слюнявящего палец: "Да я так тоже могу! Ишь, насочинял! Этот у него вот этот, а энтот вроде как тот! Взял две книжки да перемешал!" - не имеет никакого значения для существования текста. Пусть льётся уксус пополам с жёлчью. Пишите, Эли, не обращайте внимания на рыкающих по-латунски - ветер носит, а Блум идёт, ибо он - вечный. Пусть навьюченные фразы тянутся цепочкой по белой пустыне листа - кто-то да разгадает следы…
    

---

     ¹ М.Юдсон использует ивритские слова ах (=брат) и ма (=что). - Ред.
     ² Г.Гессе, "Игра в бисер". - Ред.