<Нашла я тут одну тетрадку. Помятую и не чистую, за диван завалилась, там пылищи было!.. Хозяйка квартиры съехала, куда - мне лично неизвестно, да и дело не мое. Дочка ее меня пригласила прибраться, сказала: "хочу мамину квартиру в порядок привести, уехала она...". И замолчала, не сказала, далеко ли уехала и почему. Но видно по лицу, что тяжело ей, даже слеза блеснула. Я откуда-то решила, что не из-за матери она расстраивается. Может, потому, что глянула она на женский портрет на тумбочке и отвернулась. Не мое дело в чужих горестях разбираться, мое дело чисто убрать. Я под всю мебель лазила, не ленилась, старалась везде выгрести и вымыть хорошо, чтобы и в другой раз позвали. Уберешь в первый раз как следует, всегда будут приглашать. Полистала я эту тетрадку, хозяйке показала. Она, вся озабоченная такая - едва глянула. "Выбрось". Ни до чего ей было, не до тетрадок старых. А я не выбросила, мне как раз читать нечего было. Все мягкие книжечки, что подружка Светка дала, давно перечитала, купить другие - денег нет. Заработаю побольше, куплю книжечек, Дашкову или Донцову... Путаю я их, писательниц. А пока тетрадку эту дома почитаю. Почерк очень хороший, разборчивый, каждое слово четко прописано. >
    
     Я, ГЕРМАН.
     ---------------
     Я тогда называл ее - Доля. Иногда, как все - Дола, - в те моменты, когда сердился на нее. Когда очень злился - полным именем Долорес. Но долго никогда сердиться не мог, поэтому, почти всегда - Доля. Худенькая она была, тоненькая, вот поэтому - Доля, часть, частичка. Она и была тогда частью меня, моей лучшей частичкой. Частичкой моей души. А между тем, мы с ней не были близки, ни в каких смыслах, даже ни разу не целовались. Но я столько о ней думал, я засыпал и просыпался с мыслью о ней, я завтракал перед школой, не чувствуя, что ем, и думал только о том, что скоро увижу ее. Я ужинал, равнодушно поглощая мамину еду, и думал только о том, что когда закончу уроки и лягу в постель, буду думать о ней.
     Нет, вру я. Мы целовались. У кого-то... да у Витьки же! - на дне рождения. Играли в бутылочку, как обычно. Ненавидел я эту глупейшую игру и всячески избегал участвовать. Нисколько не жаждал я слюнявиться ни с одной из наших девчонок, не находил ничего приятного в этом. Пока Доля в наш класс не пришла. И тут мне так захотелось чьего-нибудь дня рождения! А как назло, очень долго никто не звал, никто не праздновал, даже Миха, мой друг, отказался отмечать из-за каких-то семейных неурядиц. А до моего дня было еще почти полгода! Я весь извелся. Но я уговорил Витьку, соседа по парте - у него этот день уже был совсем близко, - хотя Витька нудно канючил: мать откажет, денег нет, отца недавно уволили за пьянку, и прочие отговорки. "Всё с собой принесем, скинемся и купим! - заверил я. - Только родителей в кино отправь, уж постарайся". Витька обрадовался - кому ж не хочется на халяву попраздновать.
     Мы потушили свет в соседней маленькой комнатке - спальне Витькиных родителей, - крутили бутылочку из-под дешевого шипучего вина - почти как шампанское! - и с хихиканьем отправляли в эту комнату счастливчиков. Закрывали за ними дверь и орали: "Раз!.. Два!...", считая колебания маятника больших, старинных, вернее, очень старых деревянных часов в углу, но некоторые парочки застревали там, и тогда ребята свистели во всю мочь легких. Ну да, в спальне же кровать широкая была, засвистишь тут, особенно, если Маша, или Лена, или Света, с которой вчера обжимался в подъезде, ушла туда с другим и не спешит выйти... А я... я весь дрожал, не мог устоять в кругу на одном месте, топтался и качался, и не до свиста мне было - как раз напротив стояла Дола, и я был уверен - столько усилий я приложил, чтобы этот день рожденья состоялся! - что мы с ней обязательно окажемся в этой темной комнате. А она не смотрела на меня, смотрела куда-то мимо, но это меня почти нисколько не задевало. Я так отчаянно ее любил, что мне как-будто и не нужна была ее ответная любовь, я довольствовался в тот момент своей. Я жил этой любовью и хотел только зайти с Долой в темную комнату. И мы вошли туда!
     Я не успел дотронуться, я не успел обнять ее... Горячие, открытые губы приникли к моему рту, а легкие руки легли мне на плечи. Конечно, я сразу сошел с ума. Обхватил Долю, целовал, вжимаясь в ее рот до самых зубов, нас обоих качало, кровать подпирала Долю под колени, и она невольно клонилась назад, изгибаясь спиной, или я бессознательно клонил ее туда...
     И мы упали...
     Вспыхнул яркий свет. Ребята толпились в дверях и пялились на нас. Наверно, они уже отсвистели, но мы не слышали.
     Так началась наша любовь. Уже не только моя - так я думал. Но Доля... все же она была странная. Та вспышка, что случилась тогда с нами, больше не повторялась. Я бы, конечно, хотел, но Доля... она только изредка награждала меня бегло скользящим по губам поцелуем при расставании и исчезала в своем подъезде. А потом... потом она стала дружить с другим мальчиком, из параллельного класса, на голову выше меня, участника всех волейбольных и футбольных соревнований. Но иногда встречалась и со мной, и даже сама назначала свидания - когда я не ждал и не надеялся, - именно тогда она звала меня. О чем мы с ней говорили? Пожалуй, что ни о чем. Сейчас уже не вспомнить. Но нам всегда было весело, Доля была очень заводная, ее пустяк мог рассмешить. Очень любила в лицах изображать учителей, и это здорово у нее получалось. Говорила, что будет поступать только в театральный. Я соглашался: "Ты такая красивая и способная, поступишь!". Однажды Доля сказала мне (мы уже заканчивали школу): "Я знаю, ты любишь меня. И будешь любить, наверно, еще долго. Может быть, всегда. Но я... я...". Тут она отвернулась, словно не хотела, чтобы я видел ее лицо, и неожиданно добавила: "Пойдем ко мне... Если ты очень хочешь...". Хотел ли я... Наверное, да. Свои чувства в тот момент я уже не помню. Помню, что отказался. Может быть, ожидал, что она повторит свои слова. Но Доля не повторила. И до самого выпускного вечера явно меня избегала. А на выпускном я застал ее в раздевалке, целующуюся с тем волейболистом. Он так ее обжимал и грубо лапал, что я отвернулся - было неприятно и во рту стало горько. Я в этот момент переживал не потому, что она не со мной, а потому что он... так вел себя, словно она его собственность... может, так оно и было. И вполне может быть, что его обращение ей нравилось. Не знаю. Я тогда мало что понимал в отношениях мужчины и женшины - настоящих отношениях. Вернее - ничего не понимал. Чтобы что-то понять, потребовалось много времени. Годы. И если бы через эти годы я встретил Долю... мою тоненькую красивую Долю, с которой мы однажды упали на кровать... Но на самом деле... никогда туда не падали.
     Я встретил Долю. Через годы. И все опять сложилось странно. Даже совсем плохо, хуже, чем тогда.
    
     Я, АДЕЛЬ.
     ---------------
     Как странно всё складывается. Правда, я не понимаю, почему мне кажется странно. Ничего необычного ведь не произошло. Сверхординарного. Я влюблена в него. Как давно не влюблялась. С тех самых пор как, потеряв совершенно безумную тогда голову, побежала замуж. А через два года еле убежала, еле ноги и руки унесла от ужасного монстра, скрылась, спряталась с ребенком у тетушки, даже мама долго не знала, где я. Потом она сказала, что я в точности повторяю ее судьбу. И она так же в свое время убегала.
     А теперь... как-то интересно получается. И не сказать, чтобы очень приятно. Почему мне показалось, что у них любовь была? Гера ведь сразу сказал: не было отношений. Когда я вытащила из книжного шкафа альбом и стала перелистывать, он сначала и внимания не обратил, вокруг стола крутился, так старался - то вазу с цветами переставит, то рюмки на хрустальные фужеры заменит... А я сижу в кресле, держу на коленях альбом - тяжелый фолиант в бархатной коричневой обложке, перекладываю плотные листы... Гера маленький, Гера подрос, Гера один, Гера с мамой и папой, а тут Гера уже взрослый, на берегу моря, девушке на плечо руку положил... море синее, кораблик плывет, сарафанчик в розовых цветочках ветром приподнят. Красиво. А это что? Выпускное фото! Какие смешные... Девочки в белых фартучках, сейчас такие не носят, сейчас кто во что горазд... где-то я эту фотографию видела... именно эту. Но это же мамина фотография! Вот она, стоит сбоку, рядом с мальчиком в темной рубашке... у всех мальчиков белые, а у него темная. Я уже маме об этом говорила, она плечами пожала, откуда, мол, знаю. И перестала со мной рассматривать альбом. Похоже, расстроил ее этот мальчик в темной рубашке. Может, любовь была, подумала я тогда. А сейчас я увидела, что этот мальчик... мой Гера. В которого я совсем недавно - и так мгновенно! - влюбилась, с которым в прошлую нашу встречу, три дня назад мы здесь, в соседней спальне... который знает мою маму... если помнит ее... который уже закончил наряжать стол и идет ко мне...
     - Посмотри, Гер, - ткнула я пальцем, - это же мама моя! А вот ты, рядышком стоишь. Подумать только... - я быстро прикинула в уме, - тебе уже пятьдесят... как и маме... Знаешь, я думала, тебе сорок! А оказывается... Ну-ну, расскажи, как вы в школе учились? Тебе моя мама нравилась? Она ведь такая красивая, вот всех красивее здесь!
     Он присел на корточки возле кресла и посмотрел на фотографию. На маму мою смотрел.
     - И как мама... поживает?
     Спросил серьезно, даже как-то хмуро, и явно ждал ответа. Но я не склонна была сейчас рассказывать о маме. Я в некотором шоке пребывала, хотя и щебетала, не хотела показывать. Я ведь расстроилась. Ему пятьдесят, мне тридцать. Какая большая разница - двадцать лет! А он так выглядит - я думала даже, что сорока нет. На самом деле он мне в отцы годится. Но мама меня родила в другом городе, не там, где в школе училась... Только мылодрамы мне не хватает...
     - Не волнуйся, я не твой папочка... у тебя такое лицо сейчас... У нас с ней не было отношений. Зато... - он примостился на подлокотник и обнял меня, фолиант свалился со стуком на пол и закрылся, - у меня с тобой отношения, просто замечательные отношения, ты не находишь...
     Тут Гера стал целовать меня с такой страстью, даже большей, чем три дня назад - мне так показалось. Он отстранялся, вглядывался в мое лицо, и снова набрасывался, мы сползли с кресла на ковер...
     Через две недели мы оба взяли отпуск и полетели к морю, втроем - конечно, я Даньку взяла - мальчишке шесть лет, уже плавать в бассейне научился, пусть покупается. Тем более, что мама попозже подъедет и за ним присмотрит, я ей и будущий наш адрес дала - у Геры спросила. Но только в самолете ему сказала, что мама приедет, она сейчас в поезде и к вечеру доберется, а поскольку мы вылетели с большим опозданием, то может и раньше нас успеть. Мама не выносит полетов, давление поднимается, пояснила я.
     Гера удивился. Только что сидел со счастливым лицом, и я точно такая же сидела - перед самым полетом Гера мне кое-что сказал... и вдруг выражение счастья как-то стало сползать с его лица, пока совсем не сползло.
     - Ты ведь говорил, что хозяйка тебе домик сдает, совсем отдельный, и там три комнаты... Всем по комнате! Что тебе не нравится? Ну извини, что раньше не сказала, мама до вчерашнего дня не знала, дадут ли ей отпуск, а знакомая кассирша ей билет устроила, сам знаешь, как летом с билетами на поезд.... Да вы же учились вместе! - вдруг вспомнила я. - Так что давно знакомы, - я хихикнула, - вам будет, о чем поговорить... если узнаете друг друга... - Тут я вообще рассмеялась. И сама почему-то сочла свой смех глупым и даже ненатуральным... потому что Гера прочно молчал. Он только кивнул, повернулся к Даньке, оба приникли к иллюминатору и стали увлеченно фантазировать: "Вот то облако похоже на дворец, точно, Даниил, да?..". "А это, смотри, Герман, лев! Как настоящий, с хвостом, с гривой! А вот там собака, пушистая, и уши торчком...".
     Что-то я не то сказала... или сделала. Гера рассказывал, что много лет, почти каждый год отдыхает в одном месте, у одной хозяйки, они уже почти как родственники. Попутно признался, что романы у него там иногда случались, ага, значит, та девушка в розовых цветочках из его романа... Он предварительно звонит хозяйке, и она говорит, сколько мест у нее будет к его приезду свободно. А сейчас у нее целый домик во дворе не занят, пусть Гера приезжает с кем хочет, мест хватит. А мама на море давно не была. Она же нам не помешает, наоборот, Данька при ней будет.
     Но внутри точило, словно я упустила что-то, маленькое и будто не очень важное, а сейчас некстати Гере напомнила... Я ведь действительно... не то, что совсем забыла, но посчитала мелким, несущественным... Ну, учились и учились в одном классе. Наверное, нравилась она ему, вполне естественно. Но столько лет прошло, маме уже пятьдесят. Как и Гере. Но мужчина - это один разговор, женщина - совсем другой. Одноклассники ведь тоже как родственники, не ближние, но и не очень дальние. Как радостно вдруг кого-то встретить из класса, столько воспоминаний, часто самых дурацких, хохоту до колик в животе! Пусть и они порадуются. Я ведь маме ничего не говорила, как-то времени не нашлось, мы чаще по телефону общаемся, чем живьём, да и не посчитала важным. Мама и не собиралась никуда ехать, но тут пришла повидаться и, глядя, как я список составляю - что с собой брать... "Как же мне на море хочется...". Я сразу сказала: "Давай с нами!". "А я не помешаю?", - спросила она осторожно. "Да там целый домик! И нам лучше - ты с Данькой будешь". И в голове у меня ровно ничего не возникло. И не возникло бы вообще, если бы Гера так не отреагировал. А как он отреагировал? Да никак. Просто промолчал - а о чем тут говорить? - и ничего оба, кроме причудливых облаков, не видят, а вон стюардессы уже обед разносят...
    
     Я, ГЕРМАН.
     -----------------
     Чего я так испугался? Обычная женщина, каких много. Ну да, красивая. Ну да, не растолстела, как иные - в пятьдесят лет матроны. Адель очень на нее похожа. И действительно, ведь как удобно: Долорес с Данькой в отдельной комнате, мы через коридорчик в другой, а маленькую - даже не комнату, а застекленную терраску дамы быстренько превратили в столовую, шторы у хозяйки попросили, и стало уютно. Долорес уже дважды предлагала вечером посидеть там всем вместе вечерком, с бутылкой хорошего вина, а я все отнекиваюсь, и иду прогуляться с Аделькой, или искупаться... тогда Аделька сразу маму зовет, море совсем рядом, пять минут ходу. За что и ценю все годы это место. Хозяйка в этот раз чем-то недовольна. Может, постеснялась больше за жилье запросить? Так я не буду против добавить. Все косится на женщин, все смотрит... В первый вечер, притащив большую стопу постельного белья, обратилась к Долорес: "Так вы с Герой в какой комнате будете, я постелю там. Я всегда в первый вечер сама стелю, а то ведь люди уставшие с дороги...". Я повернул голову и внимательно смотрел в окно - там Данька прикипел к кусту смородины, объест ведь дочиста, надо бы у хозяйки разрешения спросить... Адель сказала спокойно: "Нет, мамаша, в этой комнате будут бабушка с мальчиком, а мы с Германом там...". Краем глаза я видел, куда направился ее указующий пальчик - в сторону коридорчика. Моя добрая хозяйка сильно удивилась и воззрилась в мою сторону, мне пришлось прервать мои наблюдения за Данькой, и я утвердительно кивнул. Ее тонкий рот сжался в ниточку, любезность сошла с лица, она бормотнула "хорошего отдыха", и удалилась. Проходя по двору, она остановилась позади Даньки, понаблюдала за ним, как только что я, и двинулась к своим дверям. Я крикнул в окно: "Даниил! Иди-ка сюда! Оставь смородину в покое!". Данька мотнул головой, мол, слышу, чего пристал, я же остался в прежней позе, мне просто нужно было стоять спиной к ним. Я не умею делать правильное лицо. Тем более, не знаю, какое лицо в данный момент будет правильным. Я по природе не артист. А женщины - они все, поголовно, артистки, они такими рождаются. Поэтому из любого положения найдут достойный выход. Когда я повернулся, в комнате никого не было. Долорес на террасе возилась с плиткой и чайником, Адель, по всей видимости, ушла в "нашу" комнату стелить постель, так как стопка белья стала значительно ниже. Там я ее и нашел, склоненную и надевающую на подушку наволочку. Адель обернулась, бросила подушку, обхватила меня за шею, и мы, хохоча, свалились на широченную деревянную кровать. Я оглянулся на раскрытую дверь. "Ни-ни! Пойдем купаться!". "Мы одни?" - уточнил я. Адель вздохнула. "Не будем эгоистами", - сказала она.
     Мы ежевечерне все вместе отправляемся купаться. В полусумерках я смотрю, как они, с Данькой посередине, заходят, держась за руки, в воду. Со спины они обе одинаковы. И фигуры, и движения. В самое сердце опять колет острая игла. Я знаю, чего я хочу. Точно знаю. Ту, что справа. С первой минуты, как встретил ее, приехавшую чуть позже нас, в дверях и глянул, у меня случился шок. Я подхватил ее чемодан, занес в комнату, поставил на пол и думал, что никогда не смогу обернуться. Я умру на месте, когда обернусь и опять увижу ее лицо. Но потом вроде я отошел, продышался. Всего с полчаса мне понадобилось, чтобы придти в себя, отрезветь. Но я избегаю прямо смотреть на нее. Я не вижу ее глаз, так как не смотрю в них. Поэтому я не знаю, что в ее глазах. Скорей всего, что ничего.
    
     Я, ДОЛА.
     -------------
     Влипла, так влипла. По самую макушку. Герка столько лет мне снился. Лет десять, не меньше. Потом уже нет. Иногда только, очень-очень редко. И всегда в этих снах мы ссорились, что-то выясняли. И только в одном сне мы любили друг друга, обнимались крепко и куда-то падали... несколько раз за ночь эта картинка повторялась: падаем, обнявшись... Проснувшись в то утро, я подумала: Герка был моей судьбой, моим женским счастьем, а я тогда не поняла. Поэтому он мне снится, не отпускает. Девчонкой я решила, что счастье в другом - сильном, высоком, хватком. Обнимет - прижмет и согнет как былинку, не выпустит ни за что, моли не моли, - вот настоящий мужчина. Думала - это и есть любовь. И стала вещью, игрушкой в жестоких руках - можно крутить, трепать, в угол бросить, и взять, когда снова охота придет. Повезло, что сумела вырваться. Герка тогда часто снился. А потом - переживания из-за Адельки, ее частых детских болезней, еще потом из-за ее неудачного брака, и всё прежнее отступило, погасло...
     А теперь Герка каждый день перед глазами. Наяву. Вот Аделька-то натворила. Не знала ведь ничего. Детям надо больше о себе рассказывать. А хозяйка как поглядывает... осуждающе. Ведь сначала решила, что я - супруга Герина, со своей дочкой и внуком. А оказалось, я просто бабушка, с дочкой, внуком и любовником дочки. Я знаю, что молодо выгляжу. Я стараюсь, так стараюсь не мешать, всё время с Данькой провожу, с утра на пляж, после обеда в кино, в детский театр. И все время, каждый час наступаю на себя, наступаю. Не смотрю на него совсем. Один раз, на третий или четвертый день после приезда, сели на террасе все вместе поужинать, с вином, при том я инициатором была! - ну глупость моя! - и я встретилась с ним взглядом... точно сон тот повторился - мы с ним падали... Я вскочила, к плите зачем-то, потом к холодильнику, колбасы принесла... "Мама, зачем, уже есть на столе, ты же сама разложила на тарелке...". Я отнесла пакетик с колбасой обратно, стояла у раскрытого холодильника и не знала, что дальше я должна делать. Я не могла уехать без причины, без видимой причины. Позвонить завтра на работу, чтобы телеграммой вызвали? Меня начальник не поймет - так просилась в отпуск. Поделится с секретаршей, та - по всему коллективу. Вопросов потом не оберешься. Заболеть и уехать? Как я заболею, я не могу настолько притвориться.
     Так всё и осталось. Пляж, Данька, кино, карусели на детской площадке... Вечером купания в море, сначала Даньку брали с собой, а потом Адель решила его не брать, пусть пораньше спать ложится, устает ребенок за день. Втроем стали ходить. Аделька вчера захотела голая купаться. Ну лишняя я была, лишняя! А она как молодая влюбленная курочка, не понимает ничего. Гера сказал: "Не выдумывай, вон народ ходит!". Аделька упрямая, отошла в сторонку, и там в темноте разделась, прошлепала белым силуэтом по мелководью и кинулась в воду - мы все хорошо плаваем, включая Даньку. Теперь будет долго плавать, пока не наплавается. Я увидела, что Гера приближается ко мне. Я так испугалась! А он подошел, стоял возле молча. От него шла волна - я это чувствовала... мне сразу жарко стало. Узкий луч от невидимого сторожевого катера гулял по морю, выхватывая из воды головы немногочисленных купальщиков, скользнул по нашим лицам, ослепил на мгновение и ушел дальше, вернулся в море.
     - Я завтра уеду, - сказала я неожиданно для себя.
     - Я не могу жениться на Аделе. Я собирался... я хотел... до поездки сюда. Я даже предложение ей сделал... в зале ожидания, перед полетом... не смейся, пожалуйста...
     - Ты не хочешь, чтобы я была твоей тещей? - усмехнулась я. - Не бойся, я не буду давать тебе никаких тещиных советов.
     - Ты не будешь моей тещей. Это невозможно.
     - Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Банально, но правда. Та вода давно утекла.
     - Вода утекла, но река осталась. Это тоже банально?
     Я покачала головой.
     - Нет, Гера. Река уже другая. Не наша. Мы с тобой в той реке даже не искупались... Может, и к лучшему. Вон какая у меня Аделька есть... а то бы не было... и Даньки не было.
     - Другая была бы Аделька. И другой Данька.
     - Нет, я этих люблю. Ну, что мы говорим пустое... уже не поменяешь.
     - Доля!...
     Тут он меня сразил. Словно вызвал, выдернул из прошлого. Я должна была бежать. Потому что он что-то громко и не очень связно стал говорить, и мне нельзя было этих слов слышать. "Адееель! Я ушла домооой!", - закричала я, перебивая поток его слов. И ушла. Убежала.
    
     Я, ДАНЬКА.
     -----------------
     Они без меня теперь купаются. Придумали, что маленький и спать пора. И Герман ничего не сказал. Тоже маленьким считает. Когда разговаривать о самолетах и морских кораблях и рассказывать, как на подлодке служил, и какие страшные случаи были, так не маленький. А купаться вечером - нет, нельзя. Лежи себе тут один и в потолок смотри. И переживай. Герман не будет моим папой, а я так хотел! Я ведь думал, что обязательно будет. Пока сюда не приехали. Я бы продолжал так думать, что папой будет, пока он мне сам вдруг не сказал, вчера. "Даниил, когда мы вернемся домой, я к вам не буду приходить. Я тебе об этом сейчас говорю, как большому мальчику, потому что... не хочу, чтобы ты напрасно ждал меня и переживал. Ты не спрашивай меня о причине, я не могу тебе всё объяснить. И маму постарайся не спрашивать. Хорошо?". Что уж тут хорошего? Взрослые часто всякие слова говорят не к месту. Конечно, я не стал расспрашивать его, раз он не хочет. Но я обиделся, очень. Мама его любит, все время с ним, больше, чем со мной. Бабушка тоже любит, вслед смотрит. Я тоже его люблю! Я его сильно люблю! Я не хочу, чтобы он перестал приходить к нам. Я спрошу утром у бабушки. Герман просил не спрашивать у мамы, но про бабушку ничего не сказал...
    
    *
    
     Утром Данька проснулся поздно и пошел в столовую, к бабушке. В столовой никого не было. Данька вышел на крыльцо и зажмурился от слепящего солнца, даже слезы выступили. Подошла мама и сказала: "Бабушка утром уехала. Ее на работу вызвали... Просила тебя поцеловать...". Герман стоял в стороне и смотрел через низкую ограду на улицу. Даньке показалось, что он не хочет на них с мамой смотреть - лицо у него было странное. Чужое. "Предатель", - подумал Данька, вытирая слезы.
    
     < На этом записи заканчивались. То ли наброски к пьесе, то ли к роману. А что же дальше? Кто теперь конец напишет? Что с ними дальше будет?..
    Мне думается, что Герман женится на Аделе. Ему просто некуда уже деваться. И мальчишку жалко. А как же Долорес? Да уедет куда подальше от них, и все дела. Разве может мать встать поперек счастья дочери? Да никогда в жизни! Хотя... чего только на свете не случается. Вот намедни мне подружка Светка рассказала одну историю!.. Жизненную! Ну, так всё позакручено, так... Если рассказать какому-нибудь писателю, может и напишет роман... Ой, задумалась что-то я. А надо к той хозяйке идти, звала окна помыть, да и то, после дождей у всех грязные стали, а тут мать возвращается, жить там опять будет. Не сидится людям на одном месте, уедут-приедут... >
    
    2007г.