Анатолий Гланц

    
    Бывший школьный учитель языка и литературы Николай Иванович стоял посреди галантерейной мастерской в пальто и шапке. Его приятель Портнов манипулировал поясом, заклепками и наковаленкой с молотком.
    - ... а волнует меня сейчас буквально все, - говорил гость.
    - Например? - спросил хозяин.
    Ну вот, например. У нас на квартире в прошлом году жил наглый математик. Наглый во всем, что бы он ни делал. Причем придраться к нему было невозможно. В каждом его поступке сквозила наглость невероятная. Фамилия его, самое интересное, была Пистерман, что означает пустой человек.
    Николай Иванович кашлянул и заговорил быстро, как если бы предмет речи не в состоянии был вытерпеть ни малейшего отлагательства:
    - И вот я думаю, что, если бы этот математик, - да, к нему приходила женщина, они гуляли, ходили в кино - что, если бы он пошел с ней кататься в лодке, и тут начался бы шторм? Что бы он сделал, человек, у которого она была записана - это совершенно точно - строчкой в блокноте среди остальных дел? Вот вопрос. Как бы он поступил? Это меня волнует, понимаешь?
    - Понимаю, - сказал Портнов и ударил молотком по заклепке.
    Сунутыми в карманы руками Николай Иванович распахнул полы демисезонного пальто, постоял так, достал из кармана коробку папирос, закурил, защищая пламя ладонями, точно противился сильному ветру. Затянулся, обронив на пол спичку.
    - Садись, - Портнов подвинул ему стул.
    Николай Иванович сел, как садятся в троллейбусе, прямо на пальто.
    Портнов прошелся вдоль стеллажей, взял со стола ножницы, пощелкал ими, посмотрел на просвет, бросил в коробку и спросил:
    - Как твое здоровье?
    - Давление сто двадцать на сто семь. Вчера мерил. Это гипертонический криз.
    - По-моему, ты не склонен к гипертонии.
    В старом свитере, квадратной фуражке, вооруженный огромным носом, Портнов напоминал консилиум.
    - Ты не склонен к гипертонии, - глядя на Николая Ивановича оценивающе, подтвердил свое заключение Портнов. - Это скорее церебральные явления.
    Во время разговоров с Портновым у Николая Ивановича возникало ощущение, что медицинские термины существуют не для врачей и больных, а изобретены человечеством с единственной целью максимально возможного украшения речи. Стоит прибавить, что в молодые годы Портнов прошел два курса юридического факультета и уже со школьной скамьи умел щегольнуть словом.
    - Или что-нибудь почечное.
    - Ну, почками я болел очень давно, - возразил Николай Иванович.
    - Пиелонефрит.- сказал Портнов.
    - Пиелонефрит - меня бы уже давно на свете не было. - Николай Иванович вспомнил о сыне своей второй жены, широкоплечем красавце по имени Рена, с белыми волосами до плеч, который умер в двадцать три года от пиелонефрита. Мальчик заболел, когда ему было три года, и гадалка сказала матери, что болезнь продлится двадцать лет, так оно и вышло.- Почки у меня здоровые.
    - Здоровые?... Хочешь, я тебе расскажу, как у м е н я работали почки?
    - Ты знаешь, как работают почки? - удивился Николай Иванович.
    - Да, - сказал Портнов. - Я переходил дорогу, мы становились у столика и разливали. Вечером тетя Женя на раздаче подзывает меня: - Видишь эти черточки? - Вижу - Посчитать можешь? - Могу. Пятнадцать штук. Ты понял?! Она отмечала каждый раз, когда мы заходили - это был шкалик на двоих или поллитра на троих... Умножь сам...
    Портнов взял из коробки поломанную змейку:
    - Вот так работали мои почки.
    Дверь мастерской скрипнула.
    - У вас можно вставить?
    Красавица - блудливые глаза, две ямки под коленками - держит змейку двумя пальцами за хвостик.
    Де Голль подставляет ладонь:
    - Рубль пятьдесят.
    Девушка достает бумажник. Но перед этим успевает обдать мастерскую голубизной и надписью в глазах: О, мон жене-раль!
    Почему де Голль и причем тут мон женераль, станет ясно позже.
    Бабушка:
    - Здрасте.
    - Здрасте.
    - Кнопки на куртке поломались.
    - Сколько?
    - Четыре.
    - Покажите... Завтра после двух.
    - А змейку на сумку можно?
    Прицельный взгляд из-под кепи:
    - Эту - нет.
    - А вы не скажете?
    - Скажу. На Советской Армии.
    Бабушка ушла.
    - Давай усы подстригу, - сказал Портнов. - Висят, как у моржа.
    Николай Иванович снял шапку и встал. Портнов поработал узкими блестящими ножницами и продул их.
    Николай Иванович осведомился о себе в зеркале: неправдоподобный, как у актера, край верхней губы, широкий лоб, светлые глаза - вылитый белогвардеец!
    - В шахматы? - спросил Портнов. - Только сними пальто.
    - Мне в пальто удобнее, - сказал Николай Иванович и снимать пальто не стал. Он чувствовал себя в одежде готовым ко всему.
    Сели за угол швейной машины и принялись расставлять фигуры.
    - Как тебе Каспаров? - спросил Портнов и, поскольку Николай Иванович молчал, поторопил его: - Ну?..
    - Молодец, чего там говорить.
    Портнов обиделся:
    - Молодец?.. Молодец - это мало! Я уже думал, не дадут...
    Генерал стиснул кулаки и заревел. Ревел он с перерывами, заканчивая каждый новый рык восходящей интонацией.
    - И тут... несмотря ни на что... он его смешивает с таким говном... Это не просто победа... Тут пролился бальзам... Азербайджанцы имеют законные права радоваться его успеху - он вырос на их земле!... С равными основаниями делят его победу армяне - его мать Гаспарян!.. И евреи - до пятнадцати лет это гроссмейстер Вайнштейн!.. Вчера до двенадцати часов не мог уснуть - отлавливал кайф... - здесь генерал выпустил воздух. - Знаешь, самое главное, что он сделал? Нет? Несмотря ни на что! Плюнул в рожу всей этой мелихе.
    Де Голль отошел, убрал с дороги стул и показал, как:
    - Раздвинул волосы и смачно оплевал всю рожу! И именно Карпову. Это же негодяй, каких мало. Ты помнишь историю с сертификатами?
    Николай Иванович закуривал новую папиросу.
    - Не помню.
    - Когда Карпов отстоял звание чемпиона мира в Багио, тренером его был Фурман, а секундантом Геллер. Федерация постановила платить чемпиону двести сорок сертификатов ежемесячно, с условием: сто двадцать ему, а сто двадцать наполовину между Фурманом и Геллером. Три месяца он деньги платил, а потом перестал. Выхожу из подвала и слышу: "Саша! Подонок! Подонок!" (Надо объяснить, что Портнова зовут Саша). Теща Геллера, Елизавета Васильевна, шла на Привоз. "Как тебе нравится, Саша, он перестал платить Мусику!" Геллера звали в домашнем кругу Мусиком. Когда я был моложе, называл его Ефимом Петровичем, потом для меня он тоже стал Мусиком.
    - Какого он года?
    - Геллер? Двадцать шестого. Теща была сильная материалистка, в молодости очень красивая женщина, полячка. Муж грек, Иргунов Георгий Харлампиевич. Они жили на Чичерина, за хлебным магазином направо, второй подъезд... Чей ход?
    - Мой. - Николай Иванович пошел пешкой и спросил: - Слушай, к тебе Додик не заходил?
    - Штрихман? А что?
    - У нас с ним состоялся любопытный разговор.
    - Что-нибудь случилось?
    - Ничего. Вернее, случилось. Человек в тридцать лет начал писать стихи - что ты на меня так смотришь? И пришел проконсультироваться.
    - Ну...
    Портнов начал скисать. Он не любил, когда кто-нибудь из посетителей разговаривает больше, чем он. И не терпел разговоров на литературные темы, если, конечно, они не исходили от него самого.
    - Я посоветовал ему прочесть Тютчева. Он отказался.
    - Как это отказался? - вяло удивился Портнов.
    - За что я не люблю Тютчева? - сказал Додик. - За то, что он написал: "Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые". Мне не нужны роковые минуты. - Но ведь для русского человека именно роковые минуты самые главные, - сказал я. Знаешь, что он мне на это ответил?
    - Интересно, что?
    - "Это для р у с с к о г о человека". Думаю, он совершенно прав. Нам нужны бездны. Мы изо всех сил стараемся туда заглянуть, даже если упадем. Русскому человеку нужно заглядывать в пропасть. "Знаешь, что бы я делал?" - сказал Додик. - "Я бы сидел в кассе и продавал билеты для посещения пропасти".
    Николай Иванович поднял на Портнова трагические голубые глаза:
    - Да, у русского человека не может быть семейной жизни. Поэтому я тянусь к таким, как Гриша Резников. Они несут мир и семейственность. Поэтому я любил ходить к Ленечке. Там было так уютно. Ленина мама говорила: "Смотрите, Николай Иванович, я сломала руку и ношу ее, к а к д и т е." Леня подошел к окну, она кричит: Леня, отойди от окна, т ы д р о г н е ш ь ! А сам Леня! "Знаете, Николай Иванович, я так хочу стать конферансье, во мне столько юмора, но мне немного не хватает высокого роста." А уже одно то, что они жили на улице с названием Костецкая...
    Николай Иванович сделал ход - под бдительным взглядом Портнова,- достал носовой платок и принялся смахивать с пальто налипшие крошки табаку. Когда дело было закончено, а генерал думал над ответным ходом, Николай Иванович спрятал платок в карман и строго сказал:
    - Саша, я давно хотел задать тебе один вопрос.
    - Принципиальный?
    - Очень принципиальный. Чем смазывать обувь?
    - Сапоги? - Портнов осматривал позицию, ему очень не нравился конь, куда он влез, надо как-то выдавить отсюда этого коня. - Рыбьим жиром, но ты его не достанешь. Купи толстолобика или белого амура. Разрежь живот, подогреешь на огне - он жирный - и животом. А Димка взял - недавно продавался Саламадра, аэрозоль... Купил финские сапоги из желтой кожи, моментально на себя тянут воду... Подсушил. Задул Саламандрой. Еще раз задул, и теперь всю зиму бегает по снегу. Или в горах. А если по траве, - он шагнул пешкой, - то лучше всего жиром, потому что аэрозоль сотрется. Рыбьим лучше всего, но тогда появляется другое - крысы. Пашка-баянист смазал десантные ботинки, остались гвозди и колечки, все крысы сожрали подчистую, резиновые подметки тоже. На Хворостина, знаешь, есть склад рембазы? Там устроили проверку, опечатали двери. Заведующий протянул ночью в окно трубочку и налил постного масла на документы. Приходит комиссия - остались одни скобки от скоросшивателей! Крысу в тюрьму сажать не будешь!.. Ты играешь или нет?
    Николай Иванович застыл с конем в руке и блуждающей улыбкой на лице. Ему понравилось про крыс. Про то, как они любят подсолнечное масло. Он это очень хорошо понял душой.
    Шестьдесят восьмой год? Кажется, шестьдесят восьмой год... Или шестьдесят девятый... Август. Люди корчатся от жары. Третий троллейбус везет народ с Ланжерона.
    - Остановка улица Советской Армии, - объявляет водитель.
    Люди горохом выкатываются из троллейбуса, мужчины переходят дорогу и занимают очередь за пивом.
    На перекрестке Чкалова и Советской Армии две пивных будки. Пиво послеобеденное, со второго пивзавода - холодное.
    У пивной толпы в животе, на тележке с колесиками, разьезжает инвалид дядя Ваня. У него зачесанные назад седые желтые волосы, на груди звякают медали. Он слюнявит большой и указательный пальцы и подкручивает молодецкие усы. Дядя Ваня смахивает на Сталина в последние годы его жизни. Такой себе Сталин, ростом метр двадцать, с очень красным лицом. Сталин и его жена продают раков. В эти годы много на улице инвалидов.
    Накрытые белым полотном раки - еще горячие! - сложены в большой корзине. Корзина стоит на асфальте рядом с будкой. Каждый, кто ест рака, аккуратно снимает с лапок и шейки кусочки зелени, с которой его варили. Живых раков почти каждый день с утра продают через дорогу, где теперь комиссионный магазин. Раки копошатся в поставленных друг на друга деревянных ящиках, от них на расстоянии веет сыростью и рекой. Я видел, как один рак, взвешиваясь, слез с тарелки весов, сбил клешней ценник "Раки. 1кг - 1руб.20коп." и презрительно заковылял по прилавку задом наперед, прочь от продавца и покупателей.
    Его схватили.
    Наклоняюсь к дяде Ване с бокалом пива, отодвигаю полотно и выбираю двух самых больших, красно-белых хрустящих красавцев. Становлюсь в тень будки, сдуваю пену и слышу:
    - Что было дальше? Дальше состоялся суд, и подсудимому вынесли о п р а в д а т е л ь н ы й в е р д и к т!
    Голос говорящего гнусав, носоглотка, исторгшая его, обладает мощным резонатором. Такой голос не может принадлежать обычному человеку.
    Вопросительно веду бровью в направлении оратора, и стоящий против меня маленький испитой человек - как они наделены чувствительностью, эти маленького роста пьяницы, как читают на лицах! - сообщает:
    - Де Голль.
    Так ли был похож Портнов на французского генерала, сказать трудно: Портнова на углу знали все, де Голля помнили только по фотографиям в газете.
    Когда мы познакомились поближе, "Так ты дяди Фройкин сын, что я, не знаю твоего папу!", и я стал спускаться в его подвал, тогда это был совсем другой подвал, Саша с неким Улиссовым пытались освоить стереофотографию и заработать уйму денег, ничего не вышло,- тода-то я узнал, чем знаменит на квартале был де Голль.
    А знаменит на квартале был де Голль умением сочинять ходатайства, писать жалобы, излагать всевозможного рода просьбы.
    Со стороны это выглядело так.
    Портнов сидел за столом, поминутно окуная нос в бумагу. Напротив располагался проситель. Бумага и проситель составляли прямой угол, в вершине которого сидел де Голль. Маршал задавал вопрос, внимательно выслушивал ответ, делал затяжку, это были, как правило, Сальве, и формулировал предложение, пробуя его на зуб. Потом делал кое-какие перестановки и, с согласия жалобщика, переносил на бумагу.
    Иногда генерал записывал прямо противоположное тому, что ему говорилось - как ни странно, тоже с одобрения просителя.
    Жалобы отправлялись по разным адресам. Одним из излюбленных приемов де Голля были почему-то обращения в газету Известия на имя Мэлора Стуруа - единственного корреспондента, перед которым Портнов преклонялся.
    Лучшие свои жалобы Портнов помнил наизусть и приводил их в уличных беседах: "Я ему так и написал: Уважаемый Мэлор Георгиевич..."
    Главной силой портновского слога были полные пафоса канцеляризмы, удачно найденная метафора и некоторый, я бы сказал, садистский поворот дела.
    Люди говорили, что именно одна из составленных генералом жалоб помогла дяде Изе получить новую квартиру.
    Дядя Изя Шутан жил в девяносто пятом номере по улице Чкалова (надпись: "Шутан и Литвак" на почтовом ящике коммунальной квартиры). Черноволосый, изможденный, волочил он дважды в день по мраморным лестницам парадной деревянную ногу-колодку, напоминая лицом и сложением старинного испанского рабочего.
    Дядя Изя работал в цехе, где делали малярные кисти. Он встречал меня ветреным осенним вечером, я спускался со второго, он поднимался к себе на третий этаж:
    - Посмотрите! Опять он идет на улицу без шапки! Ты что, веселый нищий или лондонский старьевщик?
    Я пытался оправдываться, но он перебивал:
    - Ты лучше скажи, у тебя все в порядке?
    - В порядке. А у вас?
    - Так себе. Ты хочешь знать, почему я говорю "так себе"? Когда меня спрашивают, как мои дела, я всегда говорю "так себе". Хочешь знать, почему? Скажешь, хорошо - спросят, где взял, скажешь, плохо - арестуют. Поэтому я говорю так себе. Я пережил две войны, голодовку, теперь переживаю это гнусное изобилие, диалектику переживаю.
    Дядя Изя воспитывал сына Адика. У Адика были румяные щеки и маленькие круглые очки. Ноги он ставил по-тюленьи. Адик был умственно отсталый мальчик. Его мама тетя Беба заходила в кухню к соседям узнать, как испечь коржики или как сварить компот.
    - Слушайте, она не знает, как замесить тесто! - поражалась тетя Ида.
    - Что вы хотите? - говорила тетя Фаня. - Ида, что можно хотеть от Бебы, если она кончила школу для дефективных детей?
    О том, в какой школе училась тетя Беба, говорила время от времени в своей семье каждая соседка.
    Жена дяди Изи носила такие же, как сын, маленькие круглые очки.
    Когда Адику исполнилось шестнадцать лет, его устроили подсобником в столярный цех. После работы он заходил за папой, и они выпивали перед ужином по бутылке водки на человека.
    Иногда они пили в подъезде своего дома прямо из горлышка, стоя спиной к прохожим: дядя Изя - с шарнирно перекошенным телом, чтобы облегчить давление на больную ногу, Адик - с ногами, развернутыми, как у Чарли Чаплина.
    Однажды тетя Беба прибежала встревоженная:
    - Фаня, я волнуюсь! Изи и Адика нет с работы!
    - Не волнуйтесь, Беба. Вы возле мебельного смотрели?
    Возле мебельного магазина темнела стеклянная дверь с зелеными виноградными гроздьями и словом "Вино".
    - Возле мебельного их нет. Я пойду на угол.
    И тетя Беба ушла.
    Но жалоба.
    Я держал ее в руках.
    Перечитывал собственными глазами.
    Это звучит сильно. Это звучит, как если бы у меня в руках вдруг оказалась запись никому не известной партии Алехина или, скажем, партитура бесследно исчезнувшего концерта Грига.
    После беглой зарисовки положения - коммунальная квартира, четверо соседей, взрослый сын в комнате с родителями - шло подробное описание ежевечернего ухода за больной ногой.
    "В последние годы", - писал Портнов, - "фронтовое ранение особенно дает себя знать. Придя с работы, я снимаю с больной ноги протез, моя жена готовит в это время в тазике содовую ванну. Я разворачиваю бинты, и комнату переполняет тяжелый запах гниения, который невыносим для моего единственного сына, страдающего острой формой аллергического бронхита".
    Аллергический бронхит Адика был, конечно, собственным изобретением Портнова.
    Заканчивалось письмо словами: "Если вас оставит равнодушными судьба участника Великой Отечественной войны, пожалейте хотя бы его единственного сына, который сам нуждается в специальном уходе и отдельной комнате, поскольку, кроме аллергического бронхита, страдает к тому же тяжелым врожденным заболеванием - идиотией".
    - Мой Изя - инвалид войны, поэтому он д о б и л с я к в а р т и р у, - рассказывала тетя Беба.
    Они переехали на поселок Котовского, но отец с сыном продолжали пить в городе. Вечерами тетя Беба приезжала их искать по старому адресу.
    Лет пять назад дядя Изя умер. Адик пошел рабочим в цех по изготовлению карнизов. Я встречал его в городе. Черный, прилипший к скошенному лбу чубчик, веснушки на носу, обвисшие штаны на толстой попе. Он ожесточенно играет в домино. По словам "доменщиков", Адик - великолепный игрок, вот вам и умственная отсталость! - и раза в три крепче других лупит камнем по гетинаксовому листу дворового столика.
    Двумя еще удивительными способностями обладал Портнов. Первая из них заключалась в том, что если он вам срочно понадобился, у в а с п р о с т о н е б ы л о ш а н с о в е г о н е н а й т и. Если генерала не было в квартире - застекленная дверь в первом этаже по Советской Армии, - следовало заглянуть в "Фотографию" - такая же дверь в двадцати шагах от первой. Тут генерал с маленьким человечком в темном халате, фотографом Аликом, обсуждал новости политики. Следующими точками поиска оказывались углы улиц Воровского и Чкалова - направо от его квартиры. Портнов простаивал здесь годами. Наиболее отдаленным местом был гастроном "Темп", где генерал обслуживал одно время холодильник - идти нужно было долго, минуты две, следовало дважды перейти улицу.
    В стерео-фотографическом подвале, угол налево от его квартиры, вы с порога натыкались на раздвижную деревянную камеру для съемки на фотографические пластинки - со свисающим сзади черным балахоном. Два софита освещали вырезанную из Плейбоя и наклеенную на картон пятнадцатилетнюю отроковицу, наполненную соками американской деревни - с грудями высочайшей твердости. Фотография девушки стояла на толстом бронзовом фланце. В сорока сантиметрах перед ней - именно в сорока, Портнов называл и обосновывал эту цифру, - в бутылке из-под молока, для создания стереоэффекта, стояли освещенные третьей лампой розы того же цвета, что и соски девушки.
    В ателье мод, сто шагов от его квартиры, генерал играл в шахматы. Его партнером здесь был некий Фима Срулевич из Ямполя - человек с невероятных размеров ушами и волосами негроидной курчавости. Его звукоприемники росли перпендикулярно из черепа, и когда Фима отрывал глаза от позиции и смотрел на вас, создавалось впечатление, что у вашего противника не одно, а целых три лица.
    Последнее прибежище Портнова, откуда начался этот рассказ, - подвал с вывеской "Бытовые услуги", - находилось чуть ли не под полом его квартиры - в каких-нибудь пятнадцати шагах.
    Вторая особенность генерала вытекала из первой и представляла ее оборотную сторону. В ы н и з а ч т о н а с в е т е н е м о г л и в с т р е т и т ь г е н е р а л а в к а к о й - л и б о д р у г о й ч а с т и г о р о д а.
    Портнов, - это была самая большая его странность - панически боялся покидать свой угол. Подозреваю, что он тратил на поездки в городском транспорте не больше пятидесяти копеек в год. Считанные рассказы де Голля о том, как он ездил на поселок Котовского, отдавали привкусом странствий и напоминали путевые записи Марко Поло. Свой день маршал простаивал на углах, как паук в засаде, на пересечении маршрутов своих знакомых, - улизнуть от призыва его указательного пальца было невозможно.
    В квартиру к Портнову можно было войти как с улицы, так и со двора. Он обитал там с женой и мамой, в окружении четырех тетушек. Число теток неуклонно сокращалось, и к прошлому году осталась одна. Похожие на кошек тети дремали на диванах, стульях, у телевизора. Детей у Портнова не было. Отец моего товарища Ромы дядя Лева Вайншток объяснил, почему люди тянутся к генералу. Обыкновенный случай, сказал дядя Лева, выглядит в его изложении, как явная выдумка, зато вранье очень похоже на настоящую жизнь
    И все-таки сказать, что Портнов был самый выдающийся враль из тех, кого мне приходилось слышать, было бы нечестно. Наоборот, в первый же мой спуск в его подвал я познакомился с человеком, который мог дать фору самому де Голлю. Звали человека дядя Эдик.
    Дядя Эдик работал скорняком и шил до войны фуражки всему артистическому миру города. Скорняк загибал пальцы, перечисляя актеров оперетты, оперы, русского и украинского театров, имен которых мы не слышали даже от своих родителей. Дядя Эдик носил странную фамилию Намиот и сам походил на актера, причем не на какого-нибудь актера, а на знаменитого в те годы Эраста Павловича Гарина - маленький, остроносый, с яркой выразительной жестикуляцией, только в отличие от Гарина, лысый. Дядя Эдик носил плоские фуражечки с острыми, как лезвие бритвы, козырьками. Де Голль поведал мне вот какую историю.
    Дядя Эдик взялся шить уважаемым в городе людям шубу. Ему отвели отдельную комнату, пол комнаты устелили газетами. Дядя Эдик раскроил шкурки, разложил их на газетах и ушел. Его не могли найти два года. Запивал дядя Эдик основательно. В летние ночи, чтобы не ругала жена, преподававшая фортепиано в музыкальной школе, мог проспать до утра посреди двора на "доменном" столе.
    - Ты знаешь этот дом на углу Малой Арнаутской и Преображенской? - спросил у меня в первый день нашего знакомства дядя Эдик.
    - Да, - сказал я.
    - Когда я был маленький, мы там играли в войну на чердаке. Я нашел белогвардейскую шашку. Она была до того острая, что когда я вынул ее из ножен и уронил один конец, она перерубила надвое кошку. Тогда наш предводитель А Б Р А М С И Т О сказал, что это нехорошо... Ты думаешь, что его звали Абрам, а фамилия его была Сито?.. Нет! Это слово такое испанское, - дядя Эдик сделал плавно рукой, - а б р а м с и т о .
    Конечно, он был ужасный пошляк. Вот один из его рассказов.
    "У меня была знакомая, Елизавета Львовна, интересная женщина. Она шила платья. Я пришел к ней домой за нитками, она жила на Пастера угол Артема, на втором этаже. Поднимаюсь на площадку, спрашиваю: Елизавета Львовна дома? Соседи говорят, дома. Стучу в дверь, никто не открывает. Соседка потрогала дверь и говорит: "Дверь открыта, она сейчас придет. Можете зайти в комнату и подождать." Захожу в комнату, сажусь на стул, жду. Слышу какой-то шум. Поднимаю голову. Дверь во вторую комнату открыта, а на стене возле двери висит зеркало. Смотрю в зеркало и вижу на кушетке Елизавету Львовну и двух мужчин. Один дает ей в рот - ты понял? - а другой жарит в шоколадницу. Я встаю со стула, подхожу ближе к зеркалу и спрашиваю: "Мадам, у вас не найдется свободной лузы для меня?" Тогда Елизавета Львовна вынимает эту пакость изо рта и отвечает прямо в зеркало: "Молодой человек, если я вам нужна, можете меня подождать. Только, пожалуйста, не поднимайте шум, а то я вас выгоню. Не забывайте, что вы находитесь в приличном доме!"
    Мы играли с Портновым в шахматы, когда пришел дядя Эдик. Шахматы он не любил. У дяди Эдика было меланхолическое настроение, и он ударился в воспоминания. Мы услышали полную лирической грусти историю о женщине по имени Сильва.
    - Жила в Одессе одна Сильва, вы, конечно, о ней ничего не слышали. Муж этой Сильвы был моего товарища брат. У Сильвы был порок сердца, она знала, что много не проживет, и сказала: "Мне осталось жить недолго, но я на...сь на всю жизнь". В одесский оперный театр до войны приезжал на гастроли один негр-джазист Люцци. Она с ним ....ась. У негров, ты ж знаешь, Саша, вот такой булыжник до колена висит. Поэтому считается, что если негр с белой женщиной, он ее развращает.
    - Постойте, дядя Эдик! - прервал его Портнов. - Я понял! Не в этом ли смысл расовой дискриминации? Да!.. До меня дошло, почему белые мужчины ненавидят негров! Они ревнуют к ним своих женщин! Правильно я говорю?!
    - Не знаю. - Дядя Эдик почмокал губами, зубов у него почти не было, и к тому же все время сохло во рту. - Наверное, Саша... Может быть... Наверное, это так...
    Он прошелся воробьиной поступью по мастерской и принес для себя с дальнего столика пепельницу.
    - Как-то муж Сильвы был в отъезде, и мы пошли в кабачок Печорского. Там сидели проститутки, на каждом пальце у них сверкал бриллиант. Эти бриллианты освещали все помещение. Оттуда мы отправились в садик на Преображенской и разлеглись на скамейках возле этого мудака-памятника.
    - Воронцову, - пояснил Портнов специально для меня.
    - Из садика нас выгнали милиционеры. Сильва говорит: "Мальчики, идемте ко мне." Она жила на Толстого угол Франца Меринга, в самом высоком угловом доме, на последнем этаже. Маленькая квартирка, полная комната людей. Я говорю: "Сильва, идем на балкон!" На балконе каменный заборчик, и сразу - крыша. Перепрыгиваю через заборчик и говорю: "Давай руку". А Сильва: "Подожди, я возьму одеяло".
    Дядя Эдик сделал пля-пля беззубым ртом и сунул туда сигарету.
    - С боков заборчик, и со стороны ничего не видно... Разнимает она пару ног, ... и там торчит такой... - дядя Эдик охватил пальцами левой руки основание мизинца правой, - красно-фиолетовый секель. Я тогда был молодой, мог змею в пасть ...ть, у меня ... на все стоял, но когда я увидел этот секель, мне стало нехорошо.
    - Ночью увидели, дядя Эдик? - спросил Портнов.
    - А там светила луна, - ответил рассказчик. - И вот я ее ...у, а она : "Хорошо, Эдя! Давай, давай еще!" Я два раза, не вынимая, - только чтоб этого секеля не видеть... отвалился, и мы с ней проспали до двенадцати часов дня. Спускаемся вниз, а там гулянка, и все остальные тоже вовсю ...ся.
    - А над кроватью у нее дома висел портрет этого Люцци, - былинной интонацией, как в сказке о Мальчише-Кибальчише, закончил свой рассказ дядя Эдик. - Она мне сказала: "Знаешь, Эдя, какой он мужчина? У него вот такой ...яка!" Она умерла рано, от разрыва сердца. Муж ее знал, что она ...ся, но что он мог сделать? Он был коммерсант и на каком-то деле схватил десятку. Отбывает срок, приезжает... а Сильвы уже нет в живых...
    Николай Иванович поставил коня на белую клетку и посмотрел на один из портретов Высоцкого, которых висело на стенах мастерской семь:
    - Да, - сладко вздохул он, - хорошо было во времена, когда в Одессе работали профессиональные сводни. К нам домой приходила одна, Анна Павловна. Она почему-то думала, что я скрытый еврей. Однажды она говорит : "Николай Иванович, у меня есть для вас хорошая женщина, - правда, она русская." Я говорю: "Ну и что, я сам русский." После этого она, казалось бы, должна была уйти и больше не приходить... Ничего подобного, у нее тут же сложилась другая комбинация. Она познакомила меня с хорошей женщиной, которая жила в районе Приморского бульвара. Интеллигентная, красивая, при этом образованная и очень скромная. С этой Наташей я начал встречаться. Я проявлял неслыханную галантность, ни разу не являлся без цветов, гулял с ее девочкой. Но что же? Стоило мне взять ее за локоть - она тут же отстранялась. И это после трех месяцев знакомства! Я говорю: "Наташа, вы же не маленькая, были замужем, у вас ребенок. В чем дело? Может быть, я вам не нравлюсь?" "Вы такой, что не можете не нравиться". "Тогда в чем же дело?" "У меня был муж, его тоже звали Николаем..." " Ну и что? - говорю я,- какое это может иметь значение?" И тут самое главное. Она достает его фотографию и показывает мне. Саша, ты не поверишь! Моя копия! Более похожего на меня человека просто нельзя придумать! И при этом то же имя! Просто мой близнец. Но и это, оказывается, было еще не все. Я говорю: "Хорошо, допустим, мы очень похожи, я сам это вижу. Наташа, скажите, чем это может нам помешать?" Тогда она говорит: "Знаете, Коля, почему мы расстались?" "Почему?" "Он не хотел работать".
    Николай Иванович победоносно заиграл глазами:
    - Ты понял?! Она догадалась, что я НЕ ХОЧУ РАБОТАТЬ ! Конечно, после этого разговора мы расстались. Она сказала: "Я вас никогда не забуду. Так, как вы за мной ухаживали, еще никто в моей жизни не ухаживал".
    На этих словах Николая Ивановича дверь мастерской отворилась, и вошел Ангелов, небольшого роста болгарин - одноглазый, черный, в кожаной куртке.
    - Привет.
    - Вы незнакомы? - спросил де Голль.
    - Павел. Ангелов.
    - Лицо знакомое,- сказал Николай Иванович.
    - В мастерской музыкальных инструментов на Советской Армии. Чинит баяны.
    - Коля,- отрекомендовался Николай Иванович.
    Портнов поднялся по лесенке и закинул крючок.
    В дверь тут же постучали.
    Де Голль продел нос в занавеску и крикнул:
    - Закрыто!
    - Еще рано! - послышалось с улицы.
    Портнов перевернул табличку и сказал:
    - Пойду поставлю чай.
    - У меня есть что-то покрепче, - сказал Ангелов, доставая бутылку.
    - Я не участвую, - сказал Портнов.
    - Па-, почему? - спросил Ангелов.
    - Де Голль завязал, - объяснил Николай Иванович.
    Когда они разлили коньяк на двоих, из каморки явился Портнов и перешел в наступление:
    - Как дела, Паша?
    - Га-, га-, готовимся к футболу.
    - За кого будешь болеть? За наших?
    Генерал не был бы генералом, если бы не подвергал каждого нового гостя артиллерийскому обстрелу.
    - А как же... Если Лобановский постарается...
    - Хочешь, я тебе скажу свое кредо?.. - Николай Иванович почувствовал, что генерал снова собирается реветь, и приготовился к этому. - Я за то, чтобы нас х а р и л и н а в с е х ф р о н т а х !.. Потому что стоит выйти вперед, в любом спорте - и это превращается в политику... Под это подводят базу... А если проиграем - необъективное судейство, бутсы жмут, ветер не в ту сторону... Поэтому я заявляю: в с е н а с д о л ж н ы х а р и т ь !.. Харить всюду! Это моя позиция, и я от нее не отступлю ни на шаг.
    - Это у тебя от возраста, Саша, - миролюбиво заметил Николай Иванович. Пока де Голль ревел, они с Ангеловым успели выпить.
    - Ничего подобного! - генерал, распалясь, снял фуражку и повесил ее на гвоздь. Он был уже лысый, де Голль, и зачесывал набок немногие волосы. - В двадцать лет я уже был мыслящим человеком... Я говорил то же самое... Их надо бить!.. Они все считают себя рюриковичами... Разбавлены всяким азиатским говном... Они ненавидят остальные нации - украинцев, ну, евреев - это традиционно. А у украинцев, кстати, свой шовинизм, причем тоже кровавый... Когда Петр победил под Полтавой, это был последний день надежд украинцев на свою независимость...
    - Не понял, - сказал Николай Ивыанович
    - А ты? - спросил Портнов у Ангелова. - Ты понял?
    - Я не з-з, з-з, - наю, - сказал Ангелов. - Он здорово заи-кался.
    - Объясняю. - Портнов снял со стены фуражку и тщательно, двумя руками, ее надел. Теперь его речь обещала быть более весомой.
    - Сколько было шведов под Полтавой? - спросил он. - Не знаете? Я задаю вам только один вопрос: сколько было шведов под Полтавой?.. П Я Т С С О Т!
    - Как? - спросил Ангелов.
    - А вот как! Хохлы всегда знали, что их плодородные степи и леса созданы для благоденствия, и если кого-нибудь терпеть не могли, то именно москалей... Мазепа списался с Карлом...Оружие у них было простое... как у запорожцев... Бандитское... Он попросил: дайте нам пушки - на теперешнем языке - технику... И руководство... А Карл давно хотел ослабить Россию.
    В дверь постучали, Портнов не обратил внимания.
    - Русские влезли уже на Балтийское море... Ему нечего было бояться, русские просто-напросто задавили бы их количеством... Карл набрал пятьсот человек шведов, своих ландскнехтов. И пушки... Кстати говоря, у Петра пушкари тоже... немцы... голландцы...
    Портнов достал из пачки Сальве, постучал о коробок, сунул в рот, пощелкал зажигалкой. В дверь опять постучали.
    - Но полковник Кочубей... - сделав свою первую, самую главную затяжку, сказал Портнов,- перешел на их сторону... У Пушкина все красиво изложено... Неужели вы не помните?.. Поэт!.. Тоже хороший шовинист...
    - Так что, выходит, шведов под Полтавой почти и не было? - удивился пьянеющий Николай Иванович.
    - О чем ты говоришь?! Какие шведы?.. Хохлы и москали!.. Эту лекцию я прочел одной женщине из Тернополя, тут в подвале. Она моих лет, преподает историю в педагогическом институте. Как раз не было заказчиков...
    Раздался стук в дверь.
    - ... и я впрягся в тему... Но я решил ей потрафить, не назвал это шовинизмом. А в самом конце сказал, как бы от имени украинцев: "Мы ничего не хотим. Ничего! Только отдайте нам наше!" Вы не поверите, у нее по лицу текли слезы. Она говорила: "Спасибо, вы открыли мне глаза..."
    Ангелов показал пальцем на дверь. Стук продолжался.
    - Пошли они, - отмахнулся де Голль. - Слушай, Иваныч, есть для тебя работа. Сутки через трое, сторожем...
    Николай Иванович пропустил предложение мимо ушей, но слово "работа" произвело какое-то действие в его мозгу, и он сказал:
    - Недавно я хотел устроиться на работу в лепрозорий.
    Ангелов ободряюще ему кивнул и даже как бы подмигнул своим одиноким глазом циклопа.
    - Вы, наверное, не знаете, что в Одесской области единственный на Украине лепрозорий. - Николай Иванович злорадно усмехнулся самому себе. - Я решил пойти туда санитаром.
    - Зачем? - строго спросил Портнов.
    - Чтобы искупить свои прошлые и будущие грехи. Я знал женщину, которая там работает. Оказалось, что в нем живут больные, которые получили проказу по наследству, заразиться от них нельзя. Представляете?.. - Николай Иванович зверски хохотнул. - У меня сразу пропало желание туда идти, мгновенно. Об этом можно было бы написать рассказ...
    Кто-то яростно забарабанил в дверь.
    - Почему мастерскую закрыли? - слышалось сверху. - Нет пяти часов! Делают, что хотят!
    Портнов откинул крючок и поднялся на улицу разбираться. Минуты через две вернулся.
    - Ну? - спросил Ангелов.
    - Она будет жаловаться, - сказал де Голль, снял фуражку и сел на табурет.
    - От люди, - сказал Ангелов. - Одна м-моя зака, зака, зака-зчица сказала, что напишет прокурору.
    - Куда хочет... - Портнов достал новую папиросу. Протянул пачку Николаю Ивановичу. - Кури мои!
    Николай Иванович не всегда бывал готов открыть себя генеральскому гостеприимству - оно уязвляло его самолюбие. Завидев издали силуэт Портнова, длинная спина в сером пальто, горизонтальные фуражка и папироса, подзывающий жест указательного пальца, - Портнова еще сравнивали с Ивом Монтаном, - он в лег-кой панике и под прямым углом переходил на противоположную сторону улицы, не поворачивая головы и стараясь поскорее уменьшиться в размерах.
    Но он любил Портнова. И с удовольствием взял из его пальцев папиросу.
    - Пускай жалуется прокурору. Я вам не рассказывал, как я был прокурором города Гайворон?
    - Нет, - сказал Ангелов.
    - Неужели не рассказывал?..
    
    В 1955 году я работал с Сашей Альтером. Нас направили в город Гайворон монтировать сборные камеры для холодильников. Саша Альтер был моим напарником. Работу я знал лучше, но он был работоспособнее. А я уже тогда был ленивый. Зато он ценил меня за другое, я мог творчески подойти к любому делу, он этого не мог.
    В Гайвороне мы попали в гостиницу. Такую себе деревянную гостиницу с палисадником. Администратор оказался евреем, причем довольно нахальным. С какой целью вы сюда приехали? Я сказал, что мы приехали по спецзаданию. Как ваши фамилии? Мы протянули паспорта. Он прочел: Портнов... Альтер. И опять спросил, зачем мы сюда приехали. Я же сказал, что это не ваше дело, ответил я.
    Через некоторое время к нам в номер стучат.
    - Разрешите?
    Я говорю:
    - Войдите!
    На пороге появляется человек, на целую голову выше меня, лет сорока пяти, причем голова у него широкая внизу, а кверху сужается, как у Чиполлино.
    - Разрешите представиться. Я директор школы. Так сказать, представитель местной интеллигенции
    - Очень приятно,- говорю я.- Чем обязаны?
    Стало ясно, что этот администратор дунул куда следует, что мол приехали люди, и пришел этот директор. Но зачем?
    - Мы приглашаем вас сегодня вечером на ужин в ресторан. Там соберутся наши руководящие работники. Так сказать, городская элита.
    Все это было очень странно. Но я сказал:
    - Ваше приглашение мы принимаем.
    И он ушел.
    Конечно, это был не ресторан, а столовая в одном из домов, которые стояли вдоль железной дороги. С нами за столом оказались: некто Боря, начальник политотдела узкоколейной железной дороги, начальник электросети, которая до десяти часов вечера снабжает электричеством город Гайворон, - бог электричества, как он сам себя назвал, остальные звали его по отчеству - Маркович - и другие люди, я их не запомнил.
    Директор школы встал и произнес тост. К нам приехали гости из Одессы, мы знаем, Одесса город-герой, там море, все такое, и пожелал нам самых хороших впечатлений о Гайвороне.
    Мы выпили. Наступила наша очередь. Я поднялся и сказал, что Гайворон приятный город, здесь отличная погода и гостеприимные люди, мы желаем ему прогресса и успехов. Мы ели винегрет, огурцы. Было много водки. Закусывали картошкой и сальтисоном. Водка была почему-то закрашена вином, морс или крюшон в бутылках, по тем временам ничего нельзя было достать, это считалось большим деликатесом. Я впрягся в тему и стал говорить о том, какие предприятия нужно построить в Гайвороне.
    За соседним столом сидела группа людей, среди которых своим ростом и телосложением выделялся парень по имени Гриша - как потом нам сказали, известный в городе бузотер.
    Они попросили у нас пепельницу. На нашем столе стояли две чугунные пепельницы весом килограммов по десять, отлитые, наверное, на местном заводе. И Саша, недолго думая, хватает пепельницу и швыряет к ним на стол.
    Разбивается несколько тарелок, катятся на пол бутылки. Тогда поднимается этот самый Гриша... Стоял август месяц, он был в белой рубашке с короткими рукавами и железнодорожной фуражке. Он поднимается и идет к Саше Альтеру...
    Тут вмешались директор школы и бог электричества, и их разборонили.
    Помню, что напились мы тогда, как свиньи. Собрались уходить, а они нам говорят: "Идемте с нами на струнный".
    После пьянок они собирались у одной вдовы, ее домик тоже стоял вдоль железнодорожного полотна, и играли на балалайках, гитарах и мандолинах. Это у них называлось "идти на струнный". Мы сказали, что уже поздно, было начало первого, и пошли в гостиницу.
    Светила полная луна, мы шли в гостиницу по шпалам. Возле гостиницы мы увидели толпу, среди которой своим ростом и телосложением выделялся Гриша. Нетрудно было понять, зачем они сюда пришли. Они пришли сюда нас убивать.
    Я очень боюсь этих деревенских ребят, когда они начинают драться. Во-первых, они здоровые. Во-вторых, когда такая толпа, каждый знает, что можно будет свалить на другого, и бьет из последних сил.
    У меня был с собой портсигар. Я выменял его у военнопленного немца на буханку хлеба. Это был портсигар с зажигалкой, которая никогда не работала, зажигалка выдвигалась из корпуса. И я решил опередить события. Я вытащил этот портсигар, выдвинул зажигалку и схватил его в руку, как пистолет. При свете луны можно было действительно подумать, что это пистолет.
    - Что здесь такое! А ну, разойдись! Перестреляю всех, как собак! - заорал я и стал гоняться за этим Гришей.
    В дверь мастерской постучали.
    - Одну минуту,- сказал Портнов.- Это Гарик.
    И ушел.
    Ангелов и Николай Иванович чокнулись. Ангелов сказал:
    - У меня был знакомый кубинец. Д-д, д-венадцать и д-дев-вятнадцать произносил одинаково. Я ему говорю: Эльвио, скажи двенадцать.- Див-винасать. - Скажи девятнадцать. - Див-винасать. Звали его знаешь как? Имя у него бы- б-было двой-ное - Эльвио Фернандо...
    Николай Иванович почувствовал, что пошла лучшая минута его жизни. Этих минут становилось в последнее время гораздо больше. Ну да, собственно говоря, они возникали тем неожиданнее, чем безрадостнее текла его жизнь...
    Пауком в паутине стоял Портнов на пересечении маршрутов своих знакомых, маячил мишенью в прицеле ружья... Побаивался его Николай Иванович и все-таки оказывался здесь раз в месяц. И как бывал доволен беседой, отсутствием неуюта, ветра - того, что пребывало в Николае Ивановиче постоянно, что таскал он вечно в старом своем пальто, одни только обвисшие карманы которого уже, казалось, были полны какого-то нищего социализма.
    Сегодня, в третий за последнюю неделю раз, остановились друг против друга детали, которым редко удается сойтись, зубцы впились в необходимые им зазоры и стронули стоящие шестерни. Он снова жил, поддерживаемый подвалом, коньяком, зрелищем лица Ангелова с навеки закрытым глазом, мокрыми губами, мощным движением бровей - лица доброго разбойника из сказки.
    Портнов куда-то исчез - он занимался чаем... Да. В мастерскую вошел Сережа-автомеханик, Ангелов открыл ему дверь... Или наоборот... Да, Портнова вызвал наверх какой-то Гарик.
    Пашка-баянист достал откуда-то бутылку - на этот раз крепленого вина,- снял с полки стаканчик, вытряхнул из него кнопки и разлил на троих.
    Сергей Васильевич был грузный мужчина шестидесяти двух лет, с красивым профилем и степенной, неторопливой речью. Он работал на станции техобслуживания.
    - Откуда я это знаю? - говорил Сергей Васильевич Ангелову.- А вот откуда я это знаю. Мой отец был старейшим автомобилистом города. Водил автомобиль еще в царские времена. Возил сахарозаводчицу Бродскую. Машина делала пятнадцать километров в час, ее покупали для престижа, - лошади передвигались и то быстрее. Правила уличного движения умещались в водительские права.
    - Водительские права? - удивился Николай Иванович.
    - А как же. Были водительские права, их выдавала городская управа. Отец с головы до ног ходил в коже. Брюки, краги, куртка - все было кожаным... Кожаные перчатки... Бродская жила на Екатерининской площади...
    - П-п, п-площадь П-потемкинцев, - с-сказ-зал Ан-нгел-лов.
    - Да. И совершала автомобильные прогулки в Аркадию. В тысяча девятьсот десятом году в городе было, наверное, десять-пятнадцать автомобилей. Вы думаете, отец сам водил машину?.. Вы что? Он занимал должность водителя, у него еще был помощник!.. Перед тем, как Бродская садилась в автомобиль, из дома выбегал холуй с пульверизатором и обливал всю машину одеколоном. Вы говорите, автомобильный транспорт, - обращаясь к Ангелову... - А карбидные фонари!.. А клаксоны!!
    В этот момент над Сергеем Васильевичем навис Портнов. Он подошел сзади и положил ему руку на плечо.
    - Ты, Саша, совсем бросил пить, - укоризненно сказал Сергей Васильевич.
    - Я начинаю, как только ты уходишь. Ты что это тут рассказываешь? - С нечеловеческой ревностью в голосе спросил генерал. И, не давая времени для ответа, велел:
    - Продолжай!
    - Когда помощник моего отца заводил машину, ее шум можно было услышать на Ланжероне, прикидываете? Шины делали из цельнолитой резины-гусматик. Колеса не накачивались вообще, амортизация достигалась только за счет рессор. А кронштейны для цветов! Представляете, на автомобилях крепили специальные кронштейны, чтобы устанавливать туда цветы, причем вместе с горшками! О чем говорить, если я вот этими глазами видел автомобиль с цепной передачей! Когда я пошел в школу, каждый завод уже имел несколько машин. Водитель был одновременно и механиком и сам ремонтировал свой автомобиль. Отец брал меня в гараж. Пробег между ремонтами был в пять раз меньше, чем сейчас. Пройдя тридцать тысяч, машина начинала сыпаться. В тридцать восьмом я начал гонять на мотоциклах. Помню все марки - "Красный Октябрь", "Л-30", Иж-7. Я выступал за "Буревестник". Мы соревновались с "Водником", даже скажу где: в Крыжановке, Лузановке, против морского экипажа у Дюковского сада, там тогда была городская свалка. Многие мои друзья по мотоциклетному спорту стали чемпионами.
    Портнов начал ерзать.
    - Один - заслуженным тренером. Мишка Косой ездил по вертикальной стене, Федя Шахматов - в стальном шаре, сделанном по проекту инженера Голенищева.
    На Портнова было жалко смотреть.
    - Шар был сварен из прутового железа. Федя входил с велосипедом, набирал скорость, и когда он оказывался вверху - шар состоял из двух половин - верхнюю часть шара поднимали тросом.
    Генерал тяжело сел на стул. Сергей Васильевич замолчал.
    - Ты чего? - спросил Портнов.
    - Я все сказал,- ответил автомеханик.- Выпьем?
    Они чокнулись.
    - Саша,- сказал Ангелов.
    - Что? - спросил генерал.
    - Ч-что бы-было д-дальше?
    Генерала не нужно было упрашивать дважды.
    - Бегать за этим Гришей я бегал, только стрелять мне было не из чего. Саша Альтер стоял возле забора и наблюдал, чем это кончится, и в этот момент показался старшина железнодорожной милиции. Он был в штанах с лампасами. Мне сразу стало легче. Все-таки, как-никак, а рядом старшина, с его помощью уже можно спасаться. Портсигар я сунул в карман.
    - Здесь кто-то хотел стрелять! - сказал старшина. - Кто вы такой? Где оружие? Покажите ваши документы.
    Я был страшно пьян и, не знаю почему, обозлился и ни с того ни с сего вдруг попер на него:
    - А вы кто такой?
    - Я представитель власти. Ваши документы?
    - Документов у меня с собой нет. Документы лежат в гостинице. Я подумал, только бы мы вошли в гостиницу, а там я ему все объясню
    - Что это вы тут оружием балуетесь? Кто вы такой? - спросил старшина.
    Тут что-то во мне дернулось.
    - Я ваш новый прокурор, - нагло сказал я.
    - Ваши документы? - повторил старшина. Наверное, я был мало похож на прокурора, потому что был молодой.
    - Пойдемте в гостиницу, там у меня документы. Я вам покажу, - сказал я.- Они у меня там лежат.
    Старшина посмотрел на меня и сказал:
    - Вам должно быть стыдно. Приехать в незнакомый город и так напиться.
    Тут подошел Саша.
    - Идемте в гостиницу, - сказал я.
    - Ладно, - решил старшина. - Лучше идите и проспитесь... - а сам стал намыливаться.
    - Нет, - сказал я. - Я вас не отпускаю. Идемте.
    - Вы что меня, арестовали? - спросил старшина.
    Толпа поняла, что ничего здесь не будет, и понемногу стала рассеиваться. Сашка постучал в дверь гостиницы и сказал:
    - Откройте. Нас тут на именины пригласили.
    За дверью, очевидно, слышали, что произошло, потому что раньше, когда я гонялся за этим Гришей с портсигаром, Саша тоже стучал в дверь, но ему не открывали.
    Старшина ушел в сторону железной дороги.
    Проснулся я наутро совершенно больной, голова разбита. У меня всегда был слабый организм, мне нельзя было пить ни при каких условиях. А тут - надо же появиться в этот самый ОРС железной дороги на работу.
    Открывается дверь, и входит человек лет пятидесяти, со стриженым затылком и прической ежиком а ля Керенский.
    - Извините, я вас не побеспокоил?
    - Простите, - сказал я, - с кем имею честь?
    - Я местный прокурор, - сказал он.
    Вон оно что, подумал я. Уже до него докатилось. (Портнов стряхнул пепел в латунную чашечку). И вот лежу я совсем разбитый на диване, рядом бутылка ситра, и никак не пойму, чем это все может кончиться.
    - Присядьте, - сказал я.
    Он сел на стул. У него были большие мешки под глазами, много морщин и злой взгляд.
    - Перебрали вчера малость? - спросил он.
    - Да вот, - улыбнулся я.
    - А я, знаете, услышал, что вы к нам. Сюда. И зашел поговорить, узнать. Я тут привык. Всех знаю. Я здесь уже давно, жить тут можно. А вы что же, получили сюда назначение?
    Что я должен был ответить?
    - Да как вам сказать? - уклонился я.
    Тогда он начал говорить, что здесь для него очень подходящий климат, что они с женой живут тут неподалеку, что он здесь со всеми знаком. Потом опять спросил, правда ли что я получил сюда назначение.
    - Да как вам сказать? - ответил я.
    - Вы, наверное, плохо себя чувствуете? - сказал прокурор.
    Я медленно закивал головой.
    - Зайду как-нибудь в другой раз.
    У двери он простился, по-военному щелкнув каблуками.
    - Теперь, - сказал я Саше, - придется тебе одному монтировать сборные камеры. Они думают, что я прокурор. Иначе будет плохо.
    Вечером, когда я лежал в постели, соображая, как бы нам поскорее отсюда сорваться, пришел Саша Альтер и сказал, что нас пригласили на еврейскую свадьбу.
    Невесте было тридцать лет, жениху двадцать пять. Оба были сиротами, родители у них погибли в войну. Она торговала мороженым. И община решила их поженить.
    Мы купили в магазине подарок - большую хозяйственную сумку за сто сорок рублей. От общины им преподнесли шифоньер.
    Когда стемнело, мы незаметно вышли из гостиницы и пробрались к дому. Мы рассчитывали попасть на настоящую местечковую еврейскую свадьбу.
    Когда мы с Сашей вошли, евреи с присущей им бесцеремонностью стали спрашивать, кто у нас остался дома, сколько у кого детей и что делается в Одессе, почем в Одессе на базаре картошка и мясо, и как там живут евреи.
     Мы ели куриный бульон, в нем плавали мелкие перья, и коржики, от которых пахло тройным одеколоном. Помню, что не было водки. Пили они какую-то темную наливку, а я всех этих вещей в рот не беру. Тогда мы куда-то с кем-то ушли и принесли две бутылки водки, для меня и для Саши. И мы пили эту водку.
    На следующий день, когда Саша ушел на работу, снова пришел прокурор. Он принес белый узелок, в узелке было два куска сала и десяток яиц.
    - Добрый день, - сказал прокурор и присел на стул, а узелок положил на другой стул. - Как вы себя чувствуете?
    - Хорошо, - ответил я.
    - А вот мы с женой, - он указал на узелок, - возьмите от нас. Хозяйство у нас неплохое, живем мы с женой дружно, дай бог каждому. У нас все есть - корова, свиньи, индюки. Всего хватает. Мы тут неподалеку живем, всех знаем. А так здесь спокойно. Происшествий мало. За год было только два убийства. Мы здесь привыкли. Только, знаете, евреев много. А это правда, что вы сюда прокурором назначены?
    - Понимаете, - сказал я. - Я сюда по собственной воле попал. Сам сюда напросился. Мне дядя помог. Когда давали назначение, я выбрал Гайворон. Дядя у меня в Москве старшим советником юстиции работает. Но мне тут не нравится.
    - Не нравится?
    - Между нами говоря, скажите сами, что тут хорошего?
    - Как же? - сказал прокурор.
    - Отдохнуть здесь не с кем, провести время негде. Вы должны согласиться, что все-таки это дыра.
    Номер в провинциальной гостинице, бутылка лимонада на тумбочке, мокрое полотенце на лбу - таким возник недавно в представлении Николая Ивановича Портнов, которого он похоронил три месяца назад.
    Генерал умер от инфаркта - всю жизнь панически боялся больниц, умер в больнице. Бутылочки с лекарствами на весь обеденный стол, таблетки по всей квартире...
    Генерала нет, угол пуст, никто не покушается на Николая Ивановича, не манит его к себе указательным пальцем... Николай Иванович, как прежде, не дойдя до угла квартала, переходит на противоположную сторону улицы, как он это делал год назад - не поворачивая головы и стараясь не заметить, что Портнова на углу нет.
    В пору моих увлечений языками я пришел к Портнову.
    - Я знаю песни на разных языках, - спокойно сказал он.
    - А на испанском? - И на испанском. Ты слышал такую песню, Кукарача? Могу тебе ее спеть.
    - И слова записать? - Конечно. Ты запишешь сам... Русскими буквами. Тебя интересует текст? Я знаю его наизусть. А ты знаешь, что кукарача - по-испански таракан?.. Мелодию знаешь?
    Я пропел мелодию...
    - Странно, я думал, что у тебя нет музыкального слуха.
    И гнусаво-беззаботно, запахо-прокуренно-табачным образом, генерал запел по-испански:
    
    Иль новиехоль сикаго, альвидо конфисьонарио.
    Аль отровихал кохио, консонер иран пасарио. Кукарача, ля кукарача,
    Ена кули каминар.
    Поркинотене, поркинофальто -
    Маригуано кефимар!
    
    Похоже, там шла речь об измене любимой девушки. Были пластинки и с русским текстом:
    
    А кукарача, а кукарача.
    А я старый таракан.
    Я не плачу, я не плачу.
    Но обиды не прощу.
    
    - Конечно, это периферия, - сказал прокурор. Морщины его стали мало-помалу разглаживаться.
    - Нет, Гайворон не место для меня, - обиженно сказал я. - Я тут не собираюсь оставаться.
    - А куда же вы тогда? - спросил прокурор. Морщины у него на лице засветились.
    - Еще не знаю, - сказал я. - Поеду в Москву к дяде. Пусть поищет что-нибудь другое. Мне, между прочим, предлагали Пензу. Но я хотел остаться на Украине.
    - Все-таки, жить здесь можно, - заискивающе сказал прокурор.
    - Да что вы говорите! жить. Как же тут жить, если сюда, вы меня извините, еще культура не дошла? Здесь даже не с кем в кино пойти.
    (Ангелов засмеялся. Смеялся он хорошо).
    - А вот мы с женой привыкли, - сказал прокурор. - У нас все свое.
    - Нет, не рассказывайте. Вы привыкли, а я и привыкать не хочу. - Короче говоря, ушел он, как именинник.
    Прошел день, работу в ОРСе мы закончили. Саша договорился с завскладом, он тоже был евреем, у него был орден Ленина и куча орденских колодок на пиджаке, ночью мы взяли у него сахар и кое-что из продуктов. В Одессе ничего этого не было.
     Поезд отправлялся рано утром, часов в пять. Мы решили переночевать на вокзале.
    Станция представляла собой небольшое здание. Чистый деревянный пол. Мы легли на пол и положили возле себя свои вещи, узелок с продуктами, мешок с сахаром и чемоданчик с инструментами.
    Ночью кто-то толкает меня в плечо. Открываю глаза и вижу сапоги и штаны с лампасами. Старшина милиции!
    Он потребовал наши документы. Я показал командировочные удостоверения.
    - Вы тут не спите, - сказал старшина. - Здесь хоть и не Одесса, а обокрасть тоже могут.
    После всего он оказался просто порядочным человеком, этот старшина. Возвратил нам документы и пошел к выходу. В дверях он посмотрел на нас, широко улыбнулся и сказал:
    - Эх, прокурор, прокурор.
     1991г.
    о о о
    
    На Кони-Айленд авеню в Нью-Йорке я наткнулся на связку свежеотпечатанных книг. Книги пахли краской и лежали прямо на тротуаре. Я раскрыл одну и прочел:
    
     Mexican Folk Song
    
    La Cucaracha, La Cucaracha,
    He's a merry little bug.
    La Cucaracha, La Cucaracha,
    Scampering across the rug.
    
     1993г.