Глеб Николаевич исчез вполне по-толстовски. В пятницу во втором часу он еще обсуждал с Гришей макет первой полосы очередного номера, бурно выяснял отношения с графиком Сережей, в отличие от прочих тружеников "Реванша"получавшего за свои услуги денежное вознаграждение, принимал в своем кабинете переводчика Гарпунзона и критика Тимофеева, но после того, как в пятнадцать минут третьего входная дверь редакции за ним захлопнулась, никто больше не видел Толстого ни в пятницу вечером, ни в какой иной день последующей недели. Главный редактор газеты для графоманов исчез из этого мира, будто и не присутствовал в нем никогда.
Хмурым моросящим утром 12 февраля 1995 года Гриша, насвистывая какой-то мотивчик, вошел в ободранную приемную "ЛР" и тут же был озадачен странным поведением уборщицы, гордой бухарской женщины Баси. Эта грудастая толстуха в кофте павлиньей расцветки и в тренировочных брюках, заправленных в пестрые шерстяные носки, деловито упаковывала в свою сумку красный кнопочный телефон из кабинета главного редактора.
- Бася, ты чего, - спросил со смехом Гриша, - вышла на тропу экспроприации?
- Какие ации-шмации? - откликнулась Бася, полыхнув золотыми зубами. - Убегать нужно отсюда, пока все не описали! Только что полиция была...
- Какая еще полиция?
- Самая обычная. Миштара! Где, говорят, ваш балабайт? Будем на него наручники надевать.
Гриша опустился на стул и убрал со лба мокрую от дождя прядь волос. Уборщица была знаменита своей бестолковостью и чудаковатыми выходками, но в данном случае интуиция подсказывала ему, что за ее путаными словами притаилась некая реально угрожающая мерзость.
- Подожди, объясни по-человечески, - сказал он, поспешно прикуривая. - Почему полиция? Зачем приезжала?
- А я знаю?! - Бася характерным жестом развела пухлые ладони с толстыми, унизанными перстнями пальцами. - Говорят: "Ваш балабайт жулик. Набрал у людей денег и - фьюить. Смылся "хуц ле арец"!
Гриша поперхнулся дымом и мучительно закашлялся.
- Что ты несешь! - прохрипел он, яростно вминая сигарету в пепельницу. - У тебя же иврит хреновый. Как ты могла понять, о чем говорили полицейские?
- А там один русский был. Из горских евреев. Сейчас в полицию много наших берут. Он мне прямо и сказал: "Дуй, тетя, отсюда! Слинял ваш балабайт с чужими деньгами, а контору скоро опишут..."
Бася продолжала говорить, замешивая воздух пальцами и закатывая возбужденно черные глаза, но Гриша уже ее не слушал. Он быстро придвинул к себе телефон приемной, еще не успевший исчезнуть в объемистой кошелке уборщицы, и торопливо набрал домашний номер редактора. Трубка моментально отозвалась бойкими частыми гудочками.
- Дома он! - облегченно выдохнул Гриша. - Болтает с кем-то. Опять ты, гверет Ицхакова, все сдуру перепутала. Небось полиция по какому-нибудь плевому делу приезжала, а ты обрадовалась и сразу телефонным шмоном занялась. Американских фильмов нужно меньше смотреть по видео...
- Какое видео! - обиделась Бася. - Не смотрю я эту дрянь. Я "Дикую Розу" люблю...
- "Дикая Роза" тоже, как видно, опасное зрелище, - рассеянно молвил Гриша, продолжая набирать номер толстовской квартиры. - Про тебя саму мыльную оперу можно снимать под названием "Дикая Бася"!
Квартира Толстого по-прежнему отвечала короткими гудками, и это нравилось Грише все меньше. Он был прекрасно осведомлен (да и характерная периодичность сигналов свидетельствовала о том же), что аппарат у Глеба давал ему знать о наличии второго абонента, рвущегося на связь. По идее, Толстой или его жена давно должны были понять, что кто-то настойчиво пытается к ним дозвониться, но по непонятной причине не нажимали рычажок соединения.
Гриша накручивал диск беспрерывно, но результат оставался тем же.
- Ничего не понимаю! Не хочет он, что ли, прерывать разговор, или телефон там неисправен?
- Убегать надо, - снова принялась за свое Бася. - Горский полицейский врать не станет. Не такие они люди. Забирай этот телефон, а я - красный! Вещь хорошая, не дешевая...
- Все! - Гриша со стуком опустил трубку на аппарат и резко поднялся со стула. - Сейчас делаем так. Ты незамедлительно извлекаешь телефон из сумки, подключаешь его и отправляешься домой, на базар, в оперу - куда хочешь! А я запираю нашу шарашкину контору и срочно лечу домой к Толстому. Не нравятся мне эти детективные истории.
- Пожалуйста, я телефон отдам, - забубнила недовольная Бася, вынимая из сумки красный аппарат, а потом, после некоторых колебаний, и масивную пепельницу на львиных ногах. - Сам же потом жалеть будешь...
Через две минуты она ушла, презрительно виляя необъятным задом, а следом за ней понесся по лестнице и сам ответственный секретарь, на душу которого уселась большая и холодная жаба надвигающегося несчастья.
Автобус д 63 пробежал по самому узкому и неудобному в городе мосту через Аялон, миновал несколько кварталов, смахивающих на промзону, и завилял по зеленым горбатым улочкам.
Толстой жил в Гиватаиме, маленьком живописном массиве, расположенном совсем недалеко от места обитания Гриши, но считающимся крайне престижным местом. Самая паршивая трехкомнатная квартира на начало 1995 года стоила здесь не менее 140 тысяч долларов. И объяснялось сие полным отсутствием в Гиватаиме промышленных предприятий, малочисленностью увеселительных заведений, а главное - европейским составом местного населения. Попадая сюда, Гриша с неизменным умилением наблюдал за сидящими в кафе и сквериках юркими старичками в строгих костюмах и опрятными подкрашенными старушками, переговаривающимися на идише. Они так отчетливо напоминали его покойных дедушек и бабушек, что Грише не раз казалось, будто за чашечкой кофе продолжают прерванные много лет назад разговоры бабушка Циля с дедом Мироном или дедушка Арон с бабушкой Евой...
Но в описываемый момент идиллические картины Гришу не волновали. Он рассеянно глядел на проплывающие мимо затейливые балкончики и лоджии, на висячие сады пентхаузов, на каменные лесенки, убегающие вверх по склонам густо застроенных холмов, и время от времени нервно поглядывал на часы.
"Главное - застать его дома, - твердил Гриша мысленно, стараясь себя успокоить. - Застать, разъяснить всю эту путаницу и уже вместе вернуться в редакцию на автомобиле..."
Он сам не мог точно сформулировать, какая сила заставила его нестись на автобусе через весь город вместо того, чтобы посидеть еще полчаса на телефоне и цивилизованно дозвониться. Так, шестое чувство, смутное, неодолимое беспокойство, вконец расстроенные за два с половиной года эмиграции нервы.
На нужной остановке Гриша торопливо соскочил с подножки автобуса и почти бегом устремился вперед по мощеному красным фигурным кирпичом тротуару. Еще два квартала вправо - и теперь вверх, на гору, по симпатичной узкой улочке Гева. Он одолевал крутой подъем, отдуваясь и чувствуя, как натужно колотится отравленное курением сердце. А там, впереди, где улица Гева взбиралась на вершину холма, зеленело перышко кипариса на фоне ослепительно голубого просвета в сером ватнике неба.
- Тучки уходят, уходят небесные, - шептал он сам себе под нос, взбираясь все выше. - Это замечательный признак. Все будет хорошо, все будет великолепно...
С жилищем пузатенькому редактору повезло. Он снимал сравнительно недорогую трехкомнатную квартиру в самом живописном уголке мегаполиса, в неприметном двухэтажном домишке на самой верхушке возвышенности, господствующей над центром Большого Тель-Авива. Внизу, вплоть до самого пляжа, расстилался уступами город. Вдалеке справа громоздились билдинги алмазной биржи и поблескивали белым рафинадом кубики северных предместий, впереди пестрели разноцветные крыши центра с каменным шприцем башни генерального штаба ЦАХАЛа, а слева просматривались в легкой дымке средневековые минареты Яффо. Даже море узкой полоской голубело между силуэтами многоэтажных отелей вдоль набережной.
Как ни странно, большинство коренных тельавивцев даже не подозревали о наличии подобного места и частенько удивлялись, когда Гриша утверждал, что можно жить в Гиватаиме с видом на море. Но Глеб Толстой сразу по приезду таковой райончик выявил и не угомонился, пока не снял здесь квартиру.
Вот и желтоватый дом на склоне холма. Сначала нужно спуститься по крутой лесенке к подъезду, а затем одолеть два пролета до второго этажа. Гриша пригладил волосы, распустил морщины на лбу и придал губам чахлое подобие улыбки.
В израильских домах тонкие стены, и переливы звонка внутри помещения великолепно слышны на лестничной площадке. Он снова и снова давил пальцем на клавишу, слушая безответные тревожные трели.
- Зараза! Спешил понапрасну! - прошипел он, злобно пнув хлипкую дверь ногой.
Та скрипнула и медленно, как при рапидной съемке, уплыла внутрь квартиры. Ситуация вообще весьма смахивала на кинофильм. Человек звонит в квартиру, потом толкает незапертую дверь... Далее, как правило, герой обнаруживал внутри чье-нибудь расчлененное тело.
Стараясь не шуметь, Гриша переступил порог и осторожно огляделся.
В громадном салоне, который начинался сразу за входной дверью, расчлененного трупа Глеба Николаевича не обнаружилось. Там вообще не было ничего. Голые белые стены со следами от картин и полок, открытая настежь дверь на лоджию и телефон со снятой трубкой, сиротливо стоящий посредине светло-коричневого каменного пола.
Гриша быстро обследовал две маленькие комнаты, примыкающие к салону. Обе они оказались столь же девственно пусты. Можно было подумать, что во время святой субботы чету Толстых вместе со скарбом унесла какая-то нечистая сила. Все это весьма напоминало поспешную эвакуацию, а вернее - быстрое и оперативное бегство.
"Ваш балабайт - жулик, - вспомнились ему процитированные уборщицей слова полицейского. - Набрал у людей денег и смылся "хуц ле арец"...
Он склонился над телефоном, аккуратно опустил бибикающую трубку на рычажки и медленно вышел на лоджию. Небо над городом, разросшимся вдоль побережья древнего моря, почти полностью очистилось от туч, и он весь лежал у ног пришельца, словно дотошно выполненный архитектурный макет.
Гриша опустился в старое плетеное кресло, подпер худые щеки руками и застыл на манер римского прокуратора из набившего оскомину шедевра.
- Трандец подкрался незаметно, - сами собой выговорили губы, и он изо всех сил сжал челюсти, чтобы не завыть по-собачьи от полного и безнадежного отчаяния.
Пиночет увез их из дому почти насильно.
Когда через полчаса после Гришиного отчаянного звонка он ввалился к ним в квартиру, Света была в полуобморочном состоянии.
- Все полетело к чертям. Все!- всхлипывала она и размазывала по лицу раскисшую тушь. - Посмотри, Эдик, на этого идиота, который погубил нас обоих! Скажи, сочинитель долбаный, разве я не предупреждала, что Толстой похож на жулика и связываться с ним опасно? Мало того, что мы задарма вкалывали целый месяц и вбухали в его аферу кучу чужих денег, так еще и гарантию я ему подписала на машканту!
Гриша молчал, как нашкодивший пес.
- А почему ты пошла в гаранты, а не Григорий? - быстро спросил Пиночет.
- Так ведь наш гениальный Гришенька изволит трудиться в своих гнилых газетенках "по-черному". Хозяева чеки ему раз в месяц кидают, как щенку! Соответственно, никакой банк его в качестве гаранта видеть не желает. А у меня законный тлуш... Вот теперь и выходит, что я, по милости моего хахаля, стала растратчицей чужих денег и должницей ипотечного банка на сорок тысяч долларов. Боже мой, это абсурд какой-то. Сами нищие, как крысы, а долгов на полсотни тысяч баксов!
Она яростно встряхнула головой и зарыдала, уткнувшись лицом в измазанные тушью ладони.
- Света, - убито произнес Гриша, - может быть, еще не все пропало. В конце концов, он просто съехал со старой квартиры и отсутствовал один день на работе. Не исключено, что...
- Заткнись! - истерично вскрикнула она, поднимая распухшее от слез лицо. - Закрой свой рот немедленно, иначе я за себя не отвечаю!
- Что за манера сразу паниковать? - начал было Гриша. Но фраза застряла у него в глотке, ибо Светка с остервенением схватила со стола пластмассовую солонку и со змеиным шипением запустила ее в лоб оратору. К счастью, особой меткостью она не отличалась, и соляная бомба, врезавшись в дверцу навесной кухонной полки, рухнула в мойку вместе со всем своим содержимым.
Возможно, события приняли бы и более серьезный оборот, но Пиночет вовремя овладел ситуацией.
- Брек! - гаркнул он, возникая между конфликтующими сторонами. - Всем сесть. Поножовщина временно отменяется. Вы что, братцы, вконец одурели? Вас кинули, как фраеров, но это еще не повод выпускать другу другу кишки. Сейчас нужно не орать, а капитально выпить водки и прикинуть, как выбираться из этого дерьма. Значит, делаем так. Быстро садимся в машину и дуем в одно милое заведение с видом на море. Сейчас заедем за Штуцем - он может пригодиться. Посидим и все спокойно расставим по местам.
- Никуда я не поеду! - вскинулась Света. - Надоели вы мне, полудурки. Вам лишь бы глаза залить...
- Тихо, - зловещим шепотом произнес Пиночет. - Немедленно умывайся, штукатурь физиономию и - марш в машину! Пойми, дурочка, сейчас вас могут спасти только срочные и хорошо продуманные действия. И... помощь опытных, профессионально подготовленных людей.
Он подошел к рыжей бузотерше и, склонившись, что-то быстро прошептал ей на ухо.
- Ты серьезно? - спросила она озадаченно.
- Сейчас я меньше, чем когда-либо, расположен к шуткам.
- Чего вы там шепчетесь? - проворчал Гриша, ощупывая глазами обоих. - Что еще за тайны, вашу маму?
- Узнаешь, когда будет нужно, - криво усмехнулся Пиночет. - Все, я спускаюсь вниз. Через пятнадцать минут чтобы были, как штык.
Он легонько щелкнул Светку по распухшему носу и быстро выскользнул из квартиры, мягко прикрыв за собой дверь.
- Что он тебе нашептал? - подозрительно спросил Гриша, как только они остались одни. - Ты что, в самом деле собираешься ехать на этот пир во время чумы?
Света не ответила. Поднявшись со стула, она с отсутствующим видом двинулась в ванную.
- Я, кажется, задал тебе вопрос?
- А не пошел бы ты, Ривкин, - впервые за этот день кисло улыбнулась она.
- Куда?
- А вот попытайся сам догадаться...