Разноцветные истории
Красный – цвета воспаленной десны.
Она очень следила за своими зубами. Дважды в году посещала стоматолога. Даже если новых дырок в старых зубах не находилось, да и новые зубы как-то не вырастали уже, а старые оставили привычку выпадать лет тринадцать назад, она все равно через шесть месяцев после осмотра приходила снова. Пример ее дедушки, который потерял все имевшиеся до того, здоровые к тому же, зубы потому, что не лечил десны – из больных десен зубы просто выпали в одночасье, научил ее следить за деснами и снимать вовремя зубной камень. Тоже дважды в году. Если тот успевал нарасти за это время.
Стоматолог В.Н. помнил эту девушку и симпатизировал ей. И вот однажды она пропустила визит. Точнее, не совсем пропустила, вот как получилось: она забеременела, и сначала лежала на сохранении в больнице с жутким токсикозом. Потом, на подгибающихся от слабости ногах и с опасениями, что непрекращающаяся тошнота приведет к рвоте, приползла к стоматологу, зажав в руке амбулаторный лист беременной – такой вкладыш в обменную карту, куда вписываются консультации врачей-специалистов. В амбулаторном листе было место для записи стоматолога. В.Н. осмотрел ротовую полость пациентки, сказал дежурную фразу о том, что новых дырок нет, а с деснами сейчас он делать ничего не станет, подождут полгодика. Велел приходить позже. Пациентка с облегчением выбралась из кресла и пришла через полгода. Месяце на восьмом. Тогда В.Н. заглянул ей в рот, и сказал, что зубной камень, конечно, появился (а в той местности из-за некачественной питьевой воды он у всех появлялся). Но снимать камень сейчас нельзя, поскольку все медицинские вмешательства, без которых можно обойтись, делаются с третьего по шестой месяцы беременности. И только неотложные – в первом и третьем триместре.
- Поэтому, - сказал врач, - приходи после родов. Буду рад тебе помочь.
Но, к удивлению В.Н., в расчетное время – через месяц после предполагаемой заранее даты родов – она не появилась. Тогда В.Н. решил, что, очевидно, у нее излишне сильна привычка к полугодовым интервалам, и надо подождать еще. Однако и позже она не появилась тоже. В.Н. недоумевал – не сменила же та врача только потому, что ее не обслужили один раз по вполне правильным медицинским соображениям!
Потом оказалось, что она действительно не могла прийти. Ибо умерла родами. С не вычищенными от зубного камня зубами.
Я думаю, что зря этот В.Н. ей отказал. Ей ведь, наверное, неприятно было умирать с не приведенными в порядок зубами и деснами.
Красная – как
материя, которую я выбрала на рынке для первого в жизни пошитого на меня
коктейльного платья.
Однажды я получила известие о том, что выиграла литературный конкурс и мне присудили премию. Меня пригласили приехать на торжественную церемонию вручения дипломов лауреатам конкурса, которая должна была состояться в Центральном Доме Литераторов в Москве, известному мне, как чрезвычайно крутое место, благодаря романам Арбатовой. Я подумала: церемония. Торжественная. Праздник. Видеосъемка, фуршет, блеск – надо выглядеть по-светски. И впервые в жизни озадачилась вопросом – что мне надеть, в чем я могла бы произвести поистине неизгладимо блистательное впечатление. В моем гардеробе не нашлось ничего достойного, и я пришла к выводу, что повод стоит того, чтобы при помощи модельера создать нечто грандиозное. Сперва пришлось раздобыть себе хорошего модельера, впрочем, времени было предостаточно. После мы ездили выбирать материю, обошли весь огромный тканевый рынок и сошлись на том, что лишь одна-единственная ткань из всех, что продавались в тот день, достойна послужить материалом моего платья. Ткань – блестящая, переливающаяся, красная с легким оранжевым отливом. Как раз в тон к волосам, никнейму и состоянию души: ”…fire is in my hair,…fire is in my soul”.
Потом мы с модельером моделировали: я объясняла ей, тыча пальцем в разные части своего тела и размахивая руками вокруг себя, как я представляю себе идеальное коктейльное платье, а она зарисовывала. В ее проекте декольте получилось в два раза глубже, а юбка короче настолько, что только дивная красота моих ног, отражающаяся в зеркале, убедила меня в возможности носить такое неприлично короткое платье.
Не буду рассказывать, какими мучениями оказался для меня пошив этого прекрасного платья. Выяснилось, что я совершенно неспособна переносить длительные примерки, многократные переделки одного и того же шва в стремлении довести линию до совершенства, абсолютно ничего не понимаю в том, как лучше на мне выглядит платье – так, как оно сейчас, или так, как было в прошлый раз, и ни в коей мере не обладаю терпением. Впрочем, про терпение я всегда знала. Пошив платья со всеми его примерками был такой же пыткой, как позирование для портрета.
Наконец я получила вожделенный шедевр и поехала на церемонию вручения премии в ЦДЛ. Оказалось, что все так плохо, как я и представить себе не могла: зал без стульев, толчея, нечем дышать. Никакой видеосъемки, соответственно, никакого последующего показа церемонии по центральному ТВ, и даже ни одной передовицы в столичных газетах с фотографиями счастливых физиономий дипломантов. Но самое главное: мой диплом администрация умудрилась потерять. И мне его не вручили. Деньги я получила – но не на сцене, а в кулуарах. С обещаниями немедленно разыскать диплом и отправить мне его почтой. Вот и стоило мне в Москву тащиться, оказывается. Про платье я вообще молчу.
А портрет с меня рисовали лишь один раз, было мне тогда лет двенадцать, художник обещал справиться за двадцать минут моей полной неподвижности. Я не выдержала, и художник не справился за двадцать минут, и портрет не получился, я так и осталась без нарисованного портрета, и все страдания обездвиженного существа оказались напрасными, впрочем, это другая история. Да, возвращаясь к моему красному платью. Его звездный час настал, когда я праздновала рождение своих дочерей. Будучи вдвойне счастлива, что блистаю в идеальном коктейльном платье, которое само по себе настолько хорошо, что даже вскоре после родов, когда женщина имеет право выглядеть не самым блестящим образом, я была в нем ослепительна.
Оранжевый – когда я была маленькой, я всегда рисовала золотые украшения на сказочных королевах оранжевым карандашом.
Да, я это сделала. Я проколола Шуше уши. «Проколола Шуше уши» это почти такая же классная скороговорка, как «Сара шара шир самеах», что на русский переводится примерно как «Шла Саша по шоссе и сосала сушку». Шуша ужасно, ужасно боялась боли. И очень сильно хотела проколоть уши, носить серьги. И вроде бы она уговорила маму повести ее в ухопрокатывательский салон, но этому, во-первых, мешал Шушин страх. А во вторых, ее мама услышала историю о том, как знакомому ребенку в таком салоне, несмотря на декларируемую стерильность и изрядную стоимость процедуры, занесли инфекцию в проколотое ухо, и как он от этого мучился. В результате к салонам доверия не было.
Шуша уже который день лежала на диване и поскуливала. На вопрос, в чем дело, отвечала кодовым словом «боюсь!», и все понимали, чего именно. В итоге, я взяла на себя обязанности воспитателя детского сада, медсестры и психотерапевта одновременно, и вдела-таки в Шушины ушки свои золотые самоколки. Она даже не пискнула.
А у самоколок этих долгая-долгая история. Мне они достались, когда я захотела проколоть уши – бабушка дала. Они у нас, кажется, семейные-фамильные были, во всяком случае, давно хранившиеся в шкатулочке специально для этого. Кстати, я тогда была ровно в том же возрасте, что теперь Шуша. Мне уши проколола родственница, потом я носила эти серьги иногда просто так, а после шестнадцати лет я проколола ими немерянное количество чужих ушей. Немерянное – потому что, во-первых, очень много, а во-вторых, трудно было бы сосчитать. Кому одну дырку, кому две, кому тоже две, но в одном ухе и последовательно. Так что простое умножение на два числа прошедших через мои недрогнувшие руки, безжалостно орудующие остро заточенными сережками, правильного ответа на вопрос, сколько ушей я проколола, не даст. Тем более, что всех пострадавших и не упомнишь – многие возгорались желанием заиметь сережку в ухе по пьяни.
Было несколько заслуживающих внимания историй с прокалыванием ушей. Скажем, впервые я проколола ухо своему товарищу по его горячей просьбе в ночь перед его отъездом в этнографическую экспедицию. В этом был глубокий смысл: родители не разрешали. Ему хотелось. И вот он решил, что, раз уезжает на две недели, колоть надо сейчас – приедет с уже зажившей ранкой, и все, придется родителям смиряться и привыкать. В общем, проколола я ему ухо левое и даже два раза. А на вокзале утречком руководители экспедиции пришли в ужас. Это же этнографическая экспедиция была, их задача – по старушечкам в глухих деревнях шастать и информацию какую-то собирать. А старушечки никак не поймут, почему это парни приходят с серьгами. Небось, сотрудничать откажутся и в чем-нибудь нехорошем заподозрят. Поэтому заклеили моему товарищу ухо лейкопластырем, так он с пластырем на ухе, под которым пряталась серьга, две недели и отгулял. Между прочим, никакого ухода за раненым ухом он в этих условиях не осуществлял – и ничего, никакая злостная инфекция не забралась в его ранку. Что еще раз говорит о том, что водка и жизнь на природе рулят над посещениями пирсинговых салонов за большие деньги.
Чуть позже я проколола ухо однокурснику. И он, убедившись, что это вполне переносимые неприятности, да и вообще не страшно, когда не тетеха в белом халате, а будто бы безопасная подружка на кухне, привел вскоре еще одну нашу однокурсницу, дожившую до 17 лет с девственно целыми ушами. Мол, и ей проколи! Ну, и ее оприходовали. В общем, много было в моей дырокольной практике ушей хороших и разных. Все эти уши (кроме двух, впрочем, из любого правила должны быть исключения) я проколола своими самоколками. И всякий раз после заживления уха или ушей благодарный пациент возвращал мне серьги.
Но всему наступает конец – рано или поздно. Больше никогда я не проколю кому бы то ни было оба уха одновременно своими заслуженными самоколками. Потому что Шуша умудрилась одну потерять. Не знаю, как ей это удалось. Обычно их носили до заживления ранки, не снимая, а потом снимали и клали в коробочку, в которой мне и возвращали. Но, говорят, у Шуши к этому специальный талант – к тому, чтобы терять чужие драгоценности. Что ж, у всякого свой талант.
Оранжевая – как рыжая беличья шерсть, которую я и сейчас рисую оранжевым карандашом за неимением более подходящего.
Белки, как и дети – это
большое счастье. Впрочем, это же и большое проклятье. Ну да, как и дети.
Основная проблема со стороны белок – это не шерсть, летящая во все стороны,
когда они линяют. Нет. И не необходимость раздобывать им семнадцать видов корма
(когда-то я в зоопарке уточнила, чем там кормят белок, мне сказали, что им
положено семнадцать видов корма, цифра запала мне в память и я твердо решила,
что мои белки будут жить не хуже, чем зоопарковские). А не что иное как шум,
вызванный их фантастической подвижностью. Впрочем, опять же, и с детьми то же
самое. При всей моей необъятной любви к моим белкам, временами я готова их
убить – когда мне хочется спать, а они не дают. Ну, как и…не продолжаю, уже
сами знаете. А дело в том, что каждый день, обычно с рассветом, белочки
просыпаются и начинают свои акробатические упражнения. Обычно это скачки с
места на место вдоль стенки клетки, сотрясание стенок клетки передними лапами
(«свободу попугаям!»), прыжки по жердочкам и заточка зубов о разнообразные
подходящие для этого твердые предметы. Все это вместе и по очереди производит
столь грандиозные шумовые эффекты, что жить в одной комнате с белками
решительно невозможно. Во всяком случае, жить во время сна. Хорошей
звукоизоляцией для белок является метров двенадцать расстояния и две закрытых
двери, отделяющих их от людей. Огнестрельное оружие по израильским законам надо
хранить под тремя замками. А для обезвреживания белок – не по законам, а из
чисто практических соображений - достаточно двух.
Когда у меня еще не было детей, белки были главным шумовым источником в доме. Когда дети появились, они очень остро реагировали на резкие звуки: хлопнет дверь, или зазвонит телефон, или упадет книга, или белка вдруг прыгнет с ветки на ветку – дети вздрагивали всем телом. Беспокоились. Но вскоре дела приняли другой оборот. И, когда проснувшаяся детка ни с того ни с сего начинала верещать пронзительным голоском, белки вздрагивали, начинали часто моргать вылупленными глазами-маслинками и, если вопли не прекращались немедленно, стремились забиться в домик, как в случае непонятной опасности. «Воздушная тревога, воздушная тревога!»
Все меняется местами. Вчера белки детей пугали, сегодня дети белок. Младенцы не понимали, что это за дикие удары по барабанным перепонкам. Белки не понимают, что это за визг и вой. И только мы, взрослые, все понимаем и всем сочувствуем. Но пользы с того никакой, а только чувство зависания между молотом и наковальней.
Желтая - пронзительно- яркая, как новогодняя игрушка, которую я подарила добросердечному ГАИшнику.
Вы думаете, добросердечный
ГАИшник – это мифический герой? Неправда, я встретила в этой жизни двоих. «…А
еще на свете бывают жалостливые автоинспекторы, шлюхи с золотым сердцем и
юрисконсульты, которые не сматываются в отпуск как раз в то время, когда у тебя
трудности с покупкой дома. Только вот встречаешь их не каждый день» - золотые
слова, все мечтаю выучить этот отрывок из книги «Кот без дураков». Но пороху не
хватает.
Да, не каждый день встречаешь. Может быть, раз в году. Можно было бы сказать «раз в жизни», но не хочется быть столь пессимистичной.
Я записалась на водительские курсы и забеременела одновременно. Два месяца длились занятия, потом вся группа пошла сдавать экзамены, а я легла в больницу. Выйдя из больницы через три недели, я добросовестно готовилась к сдаче экзаменов, особенно страшили экзамены внутришкольные, первая, так сказать, проба своих сил. Внутришкольные я одолела одной левой благодаря удачному стечению обстоятельств. А вот насчет экзаменов в ГАИ со мной неоднократно разговаривал весь руководящий состав автошколы - от инструктора по вождению до директора. Суть их увещеваний сводилась к тому, что никто не может сдать экзаменов честно, ибо инспектора у нас жадные, а способов подставить сдающего курсанта множество. Инструктор, конечно, предупреждал обо всех известных ему способах завалить курсанта, но он сам считал, что недостаточно хорошо водить, знать правила и быть предупрежденным о ловушках, все равно экзаменатор имеет все возможности не допустить успешной сдачи экзамена курсантом. Решается этот вопрос стопятьюдесятью долларами за оба экзамена, теоретический и вождение. Бытовало мнение, что теорию можно выучить и сдать честно – не с первой попытки, так со второй. Но инструктор советовал мне не связываться со сдачей даже теоретического экзамена, приводя множество примеров вопросов «с подлянкой». Нервничать не советовал. Да и директриса автошколы, которой бог детей не дал (а может, сама отказалась?) очень за меня переживала, советовала заплатить и не мучиться, а если денег совсем уж нет, то отложить сдачу экзаменов до тех пор, пока появятся. Или до послеродового периода. Но я, как ворона – птица смелая и волевая. Меня с толку не собьешь. Поэтому я учила правила дорожного движения до полного обалдения. И срочно откатывала последние предэкзаменационные часы с инструктором. Особенно тренируя маневрирование, которое, вопреки понятию о тренировках, с каждым разом получалось все хуже. Итак, я твердо решила сдать экзамены до нового года, потому что после меня ждали совсем другие задачи. В декабре было два экзаменационных дня: двенадцатого и тридцатого. Двенадцатого день начинался просто чудесно. Я приехала в начале десятого вместо необходимых 8.45, но не опоздала. У ворот МРЭО стояли трое из моей группы и мой инструктор по вождению, который пришел за меня поболеть. Хотя и искренне не верил в возможность бесплатной сдачи. Мы прождали у ворот часа два, за это время успели перешутить массу шуток, например о том, что на следующую пересдачу нужно будет приходить со своей елочкой и подарком под ней. Нас наконец-то впустили в экзаменационный класс, экзамен начался. Я срезалась на последнем вопросе. По глупому, причем, срезалась, выбрала заведомо неверный вариант. Уходила злая, как тысяча чертей и расстроенная, как гитара за семь рублей. Да, я настраивалась на то, что могу сдать не с первого раза, а со второго, но все равно искренне, отчаянно не понимала, почему мне было положено срезаться на последнем вопросе. Все ведь так замечательно начиналось!
Искушение не ехать на пересдачу было очень большим. Но раз я решила «в следующий год с водительскими правами», значит, не отступлюсь. И опять пришлось вставать ни свет ни заря, ехать с двумя пересадками, по новой искать здание МРЭО. Когда нашла, удивилась: ни одного человека из моей группы не было. Я стала звонить в офис автошколы (там никого не было) и инструктору по вождению на мобилку (он оставил ее дома и уехал в неизвестном направлении). Я ужасно разозлилась и пошла брать ГАИ штурмом. Обнаружила в окошке с надписью «Инспектора по экзаменационной работе» гаишника, принимавшего у меня экзамен в прошлый раз, и давай у него выяснять, почему никого нет. Он: какая автошкола? Так вам экзамен отменили! Я: а когда же приходить теперь? Он: в январе, числа уточните у директора. И тут я произнесла прочувственную речь о том, что было бы очень хорошо, если бы мне позволили сдать экзамен сегодня, поскольку проблемы у меня огромнейшие и с каждой следующей неделей сдавать экзамен мне будет все тяжелее.
- Это почему еще? – строго спросил гаишник.
- Это потому, что у меня очень уж тяжело протекает беременность.
Гаишник просто в лице переменился, подскочил к шкафу, принялся в нем копаться, нашел мои документы и сказал: «Никаких к Вам больше вопросов, в 11 начнется экзамен у другой группы, зайдете с ними». Я подумала, что у этого гаишника тоже есть дети и, видать, его жене они дорого стоили.
Дальше все шло как по писаному: я восседала в холле в единственном кожаном кресле и перечитывала правила дорожного движения, искала во дворе туалет, не найдя, орошала местные камыши, попутно давая ценные указания по мобильнику мужу, который в это время разбирался с монтером из электросбыта. Незадолго до упомянутых одиннадцати в холле появилась замдиректора моей автошколы. Она удивилась, что меня никто не предупредил об отмене экзамена (это она удивилась? а я как удивилась!) и пообещала мне проблемы со сдачей практического экзамена. На чем, интересно, я буду сдавать? Я ответила, что буду решать проблемы по мере их поступления. Если не сдам сегодня теорию – вопрос снимется, а если сдам, то на следующий раз только один экзамен останется.
Я сосредоточилась на вопросах. Те, ответы на которые не могла даже угадать, откладывала «на потом». Остальные, в которых не была уверена – угадывала. И всякий раз, когда их древняя машина глотала мой ответ и картинка перегружалась, а окошечко «количество ошибок» могло изменить свой показатель, я замирала. Но в этом окошечке продолжал высвечиваться ноль, я радовалась и продолжала отвечать. И так до восемнадцатого вопроса, на который я тоже ответила безошибочно. Всего вопросов – 20, допустимо сделать 2 ошибки. Так что когда мои окошки показывали 18/0, я поняла, что уже все позади. И на отложенные вопросы ответила, не задумываясь над тем, какой же ответ правильный. И вот сижу я перед компьютером с горящей зеленой лампочкой «сдал» и аж подпрыгивать хочется от осознания размера сэкономленной на экзамене суммы. Тут меня вызывает инспектор (не тот, что пустил на экзамен, другой, который рядом с тем сидел) и говорит мне вполголоса: «Я так понимаю, Ева Романовна, что Вам совсем не нужно идти на экзамен по вождению, совсем-совсем не нужно. Я вот Вам его ставлю, завтра приходите за правами». Я, совершенно обалдев, благодарю. И спохватываюсь: «Но завтра же новый год! Вы будете работать?». Инспектор мне: «Хотите – приезжайте сегодня к шести». Я еще раз благодарю и уматываю домой на дрожащих от счастья задних лапках.
Когда вечером забирала свои права, произнесла речь, заслуживающую включения в сборник лучших тостов, желала гаишнику и его семье всего самого волшебного. Ну и упомянутый шарик подарила, ага.
Желтый, как телепузик, которого как-то зовут, но я не знаю как.
Моим детям подарили телепузика - полумягкую игрушку. Вообще, эта игрушка почти вся мягкая, только глаза, как у советских кукол – круглые, твердые, с ресницами, закрываются, если игрушку положить и открываются, если этот непонятный чебурашка стоит. С самого начала я была к телепузикам настроена очень враждебно. Я считала, что ничего более уродливого индустрия детских развлекательных передач всех стран не придумала. Меня и моих друзей просто передергивало, когда мы видели этих придурков по телевизору. Только извращенная фантазия могла выдумать такие нелепые неповоротливые фигуры искаженных форм. В общем, я телепузика отложила, решив, что выброшу при первом же визите в сторону мусорных контейнеров. В моем, думаю, доме такой мерзости не будет. Мои дети не будут играться с уродливыми продуктами чужого больного воображения.
Но вначале телепузика спасло то, что назавтра ожидался визит тех, кто его подарил. Я подумала, что они огорчатся, если увидят свой подарок на мусорке. А потом я присмотрелась к нему, и мне так жалко его стало! Оказалось, у него нежная и беззащитная мордашка. Детская. Легкая улыбка, выражение лица такое, будто он надеется на что-то и этого сам стесняется. В общем, человека с таким выражением лица мне было бы стыдно обидеть. Вот я и не решилась.
И пребываю в жуткой растерянности. Дом чей? Мой! Решила я, что в моем доме телепузиков не будет? Да! Кто мне мешает его выбросить? Никто не может помешать, да совесть не дает почему-то. Рука не поднимается, да. А телепузик этим пользуется, полусидит где-то между подушками дивана и хитро на меня посматривает из-под полуприкрытых ресниц. С надеждой.
Зеленый – говорят, этот цвет успокаивает.
- Знаете, почему младенцы такие хорошенькие? – сказала одна старушка моей маме. – Это для того, чтобы родители их не выкинули. Почему, ну почему, интересно, все книги о появлении детей рассказывают о счастье материнства, о нежности и сочувствии, которые вызывают у нас младенцы, о желании дать своим детям все лучшее и бережном отношении. И ни один, ни один даже самый смелый и откровенный автор не пишет о том, какие чудовищные чувства приходят в нашу жизнь с появлением детей. Как хочется схватить это маленькое орущее существо и трясти, трясти его, пока голова не отвалится или пока не проглотит язык, или пока любым, каким угодно образом «это» не будет вынуждено замолчать. О том, какие слова мы говорим этим самым крошкам, чьи милые и чистые глазенки превратились от вопля в опухшие щелочки. О том, что хочется ударить, а порой и просто прибить, о том, какое зло берет, когда понимаешь, что это существо мешает тебе жить и на данный момент именно оно является причиной всех твоих несчастий. О том, что все эти злые и жестокие действия, любое из которых должно караться немедленным и вечным закрытием ворот в рай для совершивших его, являются закономерной самозащитой, действиями раненого, доведенного до состояния помраченного сознания человека, который пытается спасти свою жизнь. Инстинктивно. Как в рассказе Чехова «Спать хочется». Да, выбросить – это еще милосердное решение. Если оно, это создание, это отродье, это порождение мрака, планомерно, час за часом пытает нас, распиливает наши головы своим визгом, что, что, скажите, мы можем чувствовать и чего желать? В УК СССР матери за убийство ребенка полагалось до трех лет заключения. То есть – от нуля до трех. Чаще всего отпускали, срок давали условно. Потому что судьи – они тоже люди, и у них чаще всего тоже есть дети. И тут бы им обозлиться на такую мать, потому что всем хочется убить, но они же не убили, сдержались. Но, видимо, судьи иногда проявляют сочувствие и милосердие. Солидарность. Пусть хоть кому-то из тех, кто имел несчастье родить ребенка, будет хорошо.
Зеленая - как лист фигового дерева.
Пока вынашивала своих двойняшек, всякого наслушалась и натерпелась, причем от вроде бы благорасположенных индивидов. Например, мамина подруга, сделавшая лет десять назад аборт, выскоблившая из себя двойняшек-мальчиков, сообщила маме, что она чувствует, что я вынашиваю как раз этих не воплотившихся тогда мальчишек. И на правах несостоявшейся матери будет пытаться принимать участие в их воспитании.
Другая мамина подруга, того же склада характера дамочка, раз вызверилась на меня (предварительно устроив на ту же тему скандал моему мужу) за то, что я ела вредные по ее мнению для моего беременного здоровья продукты, и этим могла повредить своим будущим детям. Как потом она объяснила мне (видно, в ответ на мой немой вопрос, какое ее собачье дело), она так близко к сердцу приняла мое поведение потому, что в свое время сделала два аборта, и теперь ее переклинило проекцией – что детки в моем животе это и есть ее двое безвинно убиенных деток. Круто, подумала я. Я им, видите ли, повредить могу тем, что кушаю, что мне хочется. А она им не повредила ни капли, да. По-моему, никакого сравнения. Не говоря уже о том, что дети у меня в животе – мои, а не чьи-то там.
Потом, когда мои дети оказались на свете по эту сторону моей брюшной стенки, многим людям приходила в голову мысль, казавшаяся им забавной, оригинальной и очень ценной: предложить кому-либо одного из моих детей, или самому попытаться выпросить, мотивируя тем, что у меня в любом случае еще одна останется. Одна женщина сказала, что хочет забрать Алису: она спокойнее себя ведет, не скандалит. Ну, - подумала я, - это ты ее еще в других обстоятельствах не видела, вот бы сюрприз тебе был, если бы и вправду отдать тебе этого «спокойного и уравновешенного» ребенка. А молодая пара заявила, что они предпочли бы Яну: «Она толще!» Еще одна женщина более чем бальзаковского возраста пыталась выпросить у меня одну из дочек, в шутку, конечно, горько плача о том, что ее единственный сын женился на женщине, которая не хочет детей. И всякий раз, когда она пристает к ним с вопросами о потомстве, они ее вежливо посылают. А я подумала, что если так уж любишь маленьких детей, то надо было рожать еще, а не ограничиваться одним сыном. Часто встречаю людей, которые хотят поживиться за чужой счет, и отношусь к ним без приязни.
А еще ехали мы как-то в автобусе с мужем и детьми в коляске. За нами сидели двое русских пенсионеров, хорошие знакомые, судя по их разговору. Женщина отметила, что ей ужасно нравятся младенцы. Мужчина стал подзуживать ее забрать себе одного. Я повернулась и сказала им, что не для того рожала детей, чтобы потом их по автобусам раздавать.
Так вот, всем, всем этим людям, которые пытаются присвоить себе моих детей или права на их воспитание, я показываю большую-большую ФИГУ! (А моя дочь Алиса уже на третий день жизни скручивала маленькие!)
Голубой – не в смысле синий или грустный, а в самом неприличном смысле.
Много лет назад меня познакомили с одним парнем по имени Леша. При первой встрече он мне очень понравился. Я слушала его смех, любовалась его открытым лицом и думала: вот бы мне такого. Не сейчас, а попозже, когда решусь сменить спутника жизни.
Самое смешное, что тем же летом, когда я сменила неупомянутого спутника на возможность побыть одной, я снова встретила Лешу, совершенно в другой тусовке, он оказался кузеном моего друга. Но вкусы со временем меняются, и новая встреча убедила меня в том, что Леша – верный друг и хороший товарищ, но никак не воплощение идеала мужчины. Зато мы подружились. И спустя некоторое время Леша сообщил мне, что он гей. Ну, девушки его иногда тоже привлекают, но это несерьезно, вроде того, как подростки могут увлечься друзьями или учителями одного с ними пола на какое-то время, а потом отпускает. У Леши не складывалась личная жизнь. Его проблемой было то, что он постоянно влюблялся не в тех. Это – распространенное явление и в гетеросексуальной среде, конечно. А трагизм Лешиного положения заключался в том, что он влюблялся исключительно в гетеросексальных парней. И не мог их склонить ни к чему большему, нежели поцелуи. Да и то много, на мой взгляд, как для парней. Особые сочувствия Леша у меня вызывал потому, что он тогда был безнадежно влюблен в парня, который, в свою очередь, был безнадежно влюблен в меня. Такая, блин, вечная молодость. Нет в мире гармонии, особенно в сфере любовных отношений. В детстве меня всегда удивляло, как это вообще может совпасть – чтобы в тебя влюбился тот же самый человек, в которого влюбился ты. Уже одно это совпадение, как мне казалось, было достаточным поводом для того чтобы жениться и детей заводить. А то мало ли, вдруг больше никогда не совпадет? Впрочем, пройдя страдальческий этап влюбленностей в совершенно неподходящих людей, Леша затусовался по гей-барам, где обрел множество более перспективных знакомств. И об одной из его Любовей я как раз и хочу рассказать. Его звали Витькой. Очень симпатичный был молодой человек, вполне в моем вкусе – я люблю всяких тонколицых-астеничных-длинноволосых. Атлетичных тоже, правда, люблю, но это уже частности. Голос у Витьки был мягкий, а движения быстрые и вообще он производил впечатление носителя шила в… ну в этом… месте запретных до 1991 года наслаждений. Витька занимался ничем и всем сразу. Набивал татуировки самодельной машинкой и рисовал хной временные, еще рисовал портреты и маленькие картинки на продажу. В большинстве его картинок прослеживалась одна и та же тема: секс с худыми мальчишками-подростками. Подростки были его слабостью. Он мог не только рисовать часами картинку за картинкой, на которых были хорошо видны мышцы и кости тощих мальчишек, он мог также произносить длинные речи, восхваляющие упругость маленьких ягодиц и описывающие счастье от проникновения в узкие ходы и ощупывания маленьких частей тела. Когда я это слышала, меня просто тошнить начинало. Витька как-то раз заметил мою реакцию и задиристо осведомился, почему я так недовольно морщусь. Я ответила, что его слова мне отвратительны. Он потребовал объяснений. Я сказала, что не хочу с ним ссориться, и поэтому ничего не буду ему объяснять, потому что не найду слов, которыми могла бы высказать мягко то, что думаю жестко. А думала я о том, что не зря уголовный кодекс ограничивает возраст даже добровольного вступления в половые контакты. Думаю, этот возраст вполне можно занизить лет до четырнадцати. Но никак не до десяти-одиннадцати, а это тот возраст, который Витька считал «золотым». И вообще, я, как истинная женщина, чувствовала возмущение: мы не для того рожаем сыновей, чтобы всякие там богемные художники разрывали им задницы, пообещав им вечной любви или заинтересовав своей необычностью. Но если не считать теоретических разногласий в области сексуальных предпочтений, мы с Витькой прекрасно находили общий язык. Он мне нравился. И Леше тоже. Они с Лешей стали встречаться. Квасили вместе, по гей-барам ходили, в Крым съездили даже вдвоем. Только вот Лешу удручало, что Витька ему не дает. Динамит его, как хочет, в общем. Говорит, что не любит, а просто ему с Лешей приятно. И если Леша будет давить, то ему перестанет быть с Лешей приятно и он потеряется. Влюбленный Леша терпел и ждал. Но ему так и не повезло. Витьку уломать не удалось. Они как-то поссорились, и Витька пропал. Леша некоторое время сокрушался, потом нашел себе другого парня, и с этим у него все было хорошо. Несколько месяцев. Потом еще один парень, потом еще один. Какие-то были симпатичными, какие-то страшненькими, но объединяло их одно: их с Лешей отношения никогда не длились более полугода. Даже жалко. Лешу жалко, то есть. Новые отношения – это почти всегда интересно, но разрывы старых ни для кого не проходят даром. Вот, а с Витькой я через несколько лет встретилась в Киеве в гостях у подруги. Встретившись, я провалилась в шок. Оказалось, что Витька на самом деле девчонка. (Прямо как в кино «Парни не плачут». Кино я это, правда, не видела.) И даже в женской ее модификации все зовут ее не Викой, как следовало бы, а Витькой все равно. Ибо в мужском своем варианте она похожа на девчонку, а в женском – на мальчишку. Узнав меня, она лукаво заулыбалась. Я пристала к ней с кучей вопросов. Главным образом – зачем? Она сказала, что с детства чувствует себя не в своей тарелке, когда ее относят к женскому полу. У нее все детство случались истерики, когда родители пытались одеть ее в платье. Она до пяти лет говорила о себе в мужском роде. Потом переучили все-таки. В общем, она всегда чувствовала себя обманщиком, непонятным зверьком Чебурашкой, существом другого вида. - Ну, теперь я вру, что я гей, - сказала она. – Так ведь не очень сильно и вру, на самом деле я транссексуал. Операцию делать не собираюсь: хер – не самое большое в жизни счастье. А большинству все равно: гей, транс – какая, в жопу, разница? Один хрен – извращенцы. Я:
- А зачем ты меня тогда грузил (по-прежнему обращаюсь к ней в мужском роде, сила привычки) своими измышлениями про узкие подростковые задницы?
Витька:
- А что я мог еще сказать, если мне и в самом деле нравятся только подростки?
Голубая – цвета неба на Ближнем Востоке перед рассветом.
Еж – сакральный покровитель детского сна. Никогда не слышали об этом? А я вот сама это открыла. Когда у меня ребенок не спит ночью, и все домашние способы уговорить его спать исчерпаны, я беру его на руки и иду с ним гулять. Иногда останавливаюсь у входа в парадное и смотрю на небо и на ночное шоссе вдалеке. Иногда – редко – отправляюсь в длинное путешествие мимо помойки к детской площадке с песочницей. Но часто остаюсь сидеть на заборчике у дома, и глядеть в куст, растущий на стыке двора и улицы. В кусте живет еж. Впрочем, может он и не в кусте живет, а в каком-то совсем другом месте, а в куст ходит для конспирации или для развлечения, или еще по каким другим своим ежовым делам. Не знаю. Я шарила в ближайших ветках куста, но ни ежа не нащупала, ни ежового домика. Одно верно: иногда он приходит к этому кусту и ныряет в гущу зеленых веток. А примета такова: если я увижу ежа, ребенок тотчас заснет. И можно будет идти домой и тоже ложиться спать, радуясь возможности наиболее естественным образом провести скромный остаток ночи, плавно переходящей в день посредством изменения цвета неба.
Иногда еж долго не показывается. Или у меня возникает чувство, что придется долго его ждать. Тогда я могу встать с заборчика и пойти к детской площадке. Бывает, что возле помойки я увижу симпатичную мне кошку или жалкого, прямо-таки жалобного котенка, которые посмотрят мудрыми и голодными глазами внимательно. Тогда я поворачиваю и иду домой, где, не спуская ребенка с рук, копаюсь в холодильнике, вытаскивая что-нибудь напоминающее мясо, потом с ребенком и едой, оторванной от сердца и желудка ради бродячих кошек, снова бреду к помойке, где стараюсь накормить всю ораву сбежавшихся на угощение хвостатых, не обделив при этом именно того, ради которого я и ходила за едой. Потом я иду к песочнице, где то ли сижу на лавочке в лепестках опадающих олеандров, то ли качаюсь на качелях задумчиво. Когда надоест, снова прохожу мимо помойки, удостоверившись, что все съели и никто ни с кем не подрался, и возвращаюсь на свое место на заборчике. Честно говоря, в итоге моих странствий иногда ребенок и сам засыпает, не дождавшись ежа.
А еж – он правда, помогает. Хорошо, что ежи – ночные животные. Иначе иной раз пришлось бы до полудня на заборчике досиживать, чтобы таки увидеть это заветное животное.
Синий, как мой горячо любимый мобильный телефон «Самсунг».
Некогда я поняла, что существует мобильный телефон моей мечты. И зовут его Samsung R200. Я влюбилась в него с первого взгляда, увидев такой у маминого друга. Меня пленил пронзительно-синий цвет подсветки экрана, маленькая синяя лампочка, тревожно помигивающая в верхнем уголке корпуса, и – в наибольшей степени – панда, переступающая мягкими лапками по экрану. Я твердо решила, что хочу именно такой телефон. Но вскоре, когда дело дошло до покупки телефона, выяснилось, что финансов на воплощение моих телефонных мечтаний у меня никак не найдется, и пришлось обойтись куда как более скромным Alcatel 311. Этот телефон был более современным: маленьким, легким, без флипа - крышечки, прикрывающей кнопки, с красивой оранжевой подсветкой. И даже с внутренней антенной. И еще про Алкатель мне сказали, что это – неубиваемый телефон, его можно ронять как угодно и дело не дойдет до ремонта. И, пользуясь своим маленьким верным Алкателем, я продолжала мечтать о двухсотом Самсунге. Дело дошло до того, что я ходила по магазинам с видом человека, который может купить любой терминал, и отвечала на вопросы продавцов, что интересуюсь двухсотым Самсунгом. Мне предлагали его по цене от двухсот до двухсот пятидесяти долларов, в одном месте, цепляясь за «перспективного» клиента, обещали сделать скидку долларов на 25 после нового года. И это при том, что тогдашняя месячная моя зарплата была сотней. Но я невозмутимо согласилась зайти после нового года, и исчезла. А мечта продолжала жить во мне. Наконец верный Алкатель устал от моих грез о другом и смылся к какому-то другому обладателю, покинув меня без предупреждения, внезапно, в маршрутном такси. Тогда-то, освободившись, я и почувствовала, что самое время мечту свою давнюю воплотить. Воплотиться ей наконец-то помог не только мой поднявшийся уровень благосостояния, но и то, что магазины стали вести активную политику скидок при заключении новых контрактов, а также то, что двухсотый Самсунг за то время, что я пробыла в обществе Алкателя, успел постареть и потерять в цене. Мобильный рынок – жестокая штука, очень уж он мобилен, и выйти из моды, оказаться героем вчерашних дней, означает потерять преданность покупателей и популярность среди них же. Но я, видимо, человек излишне верный своим мечтам. Поэтому, мучимая внутренними сомнениями о том, что все же следует покупать, морально устаревший телефон своей мечты или новехонькую модель этого года от Сименс, я выбрала первое. Черт побери, не каждый же день многолетние мечты сбываются, нужно давать себе шанс! Я решилась и стала планомерно обходить все городские магазины в поисках наиболее выгодной цены. И тут оказалось, что в городе неожиданно воцарилась мода на Samsung R210. Это точно такой же телефон, только без флипа. Флип – немоден, люди предпочитают телефоны без крышечек и наружных антенн, поскольку телефон тем надежнее, чем меньше у него выступающих деталей, которые могут отвалиться вследствие различных выбрыков немилостивой судьбы. И этот телефон мне предлагали в каждом первом магазине, причем цена его доходила до даровой – символической платы в 1 гривню при заключении контракта. Но мне обязательно был нужен «такой же, но с перламутровыми пуговицами», и я, снова и снова обнаруживая несостоятельность продавцов в деле предложения мне именно того товара, за которым я пришла в магазин, уходила с дерзким и снисходительным взглядом и теми же классическими словами: «будем искать». Вот вцепилась я в идею о том, что мне нужен только двухсотый Самсунг, пусть даже намного дороже разрекламированного двести десятого. И только синего цвета! Я почему-то была совершенно уверена, что у маминого друга телефон синий. А вообще они бывают еще черные, серебристые и зеленые. Но мне – я была уверена – подойдет только синий. И вот я его нашла! Синий телефон за вполне подъемную сумму, последний в магазине. Расплатившись, унесла свое счастье и заслуженно им гордилась, сколько могла.
Оказалось, что анимированная панда жрет аккумулятор со страшной силой, и экономнее ее отключать. У отключенной панды есть и еще одно преимущество: тогда экран телефона показывает часы, а мои наручные часы никогда не живут дольше месяца, так что мне приходится пользоваться часами в телефоне, чтобы не потеряться во времени. Впрочем, для хорошего настроения панду я старалась все-таки держать включенной. Нельзя же пренебрегать мечтой, так и депрессию победы схлопотать недолго. Моя приятельница, увидев мой телефон, тоже влюбилась в панду. И сказала мне, что если я решу распрощаться со своим телефоном, панду чтобы оставила ей. Я сказала, что телефон стоит дорого и я им еще не насладилась сполна. Она ответила, что телефон мой ей и не нужен, только панда! (То есть, я должна отрезать и отдать ей восхитительные перламутровые пуговицы, а халат могу продолжать носить и без них!)
Муж мой вскоре купил себе наводнивший все магазины двести десятый Самсунг, заплатив за него, конечно, намного меньше, чем пришлось заплатить мне. Но – мечты просто обязаны стоить дорого.
Потом мы решили уезжать, и встал вопрос, что нам делать с телефонами. Можно было продать их, выручив неплохие деньги, а можно было увезти с собой. Но я не захотела оставлять телефон, даже зная, что в Израиле телефоны стоят дешево и купить новый, более современный, не составит труда, а деньги, полученные от продажи, перед отъездом лишними не оказались бы никак. Я была очень довольна тем, что у меня такой уникальный и красивый телефон, что все знакомые ходят с Моторолами, Нокиями, Алкателями, Сименсами и Эриксонами, все оставшиеся – с двести десятыми Самсунгами. А я вот, уникум, с таким, какого ни у кого нет, кроме маминого друга. Впрочем, он к этому моменту уже успел сменить свой телефон на другой. Решили – и поехали.
А, когда приехали, меня обуяло жесточайшее разочарование. Оказалось, что, как на Украине прошла широчайшая рекламная акция двести десятых Самсунгов, так в Израиле была масштабная льготная продажа Самсунгов с флипами, и теперь у меня точно такой же телефон, как у каждого первого в Израиле. Включая моих отца и бабушку, которые свои телефоны постоянно путают. Вот он, прокол, наказание за слишком сильное желание иметь уникальный аксессуар. Единственное, что меня утешает – что у всех в Израиле телефоны ярко-серебристого цвета, он тут оказался самым популярным. А у меня, как уже говорилось выше, синий.
Синяя, как вода в Черном море зимой.
Однажды в декабре того года, когда мне было 14 лет, я с тогдашним моим юношей и двумя его друзьями отправилась гулять к морю. День был теплый для зимы. Мы бродили по пляжу Чкаловского санатория, пинали тяжелый мокрый песок и смотрели на воду и чаек. И вдруг откуда ни возьмись у берега появился лебедь. Белый? Грязно-белый с сильно пострадавшим хвостом – перья торчали в разные стороны, а многих вовсе не было. Меня одолело беспокойство. Откуда он взялся, чем питается, как перезимует? Пусть море не замерзает, пусть чайки находят себе пропитание из года в год – так то чайки, а это лебедь. Лебедь казался еще более сказочной птицей, чем гусь, и потому ему, пусть даже грязному и ободранному (тем печальнее, когда встречаешь грязное и ободранное воплощение сказки), не место на пустынном зимнем пляже, где никто не угостит булкой и не поможет счастливее устроить лебяжью судьбу. Я, наплевав на все предосторожности, полезла на плиты, уходящие в воду и потянулась к лебедю: пыталась накормить его остатками бутерброда и одновременно выманить на сушу. Мне почему-то казалось, что он не может летать. И тут произошли два события одновременно: лебедь, доев бутерброд, улетел. А меня, раззявившую рот, окатила набежавшая волна. Не в полный рост, естественно, но ноги промокли по колено. Хуже всего пришлось ботинкам. Ситуация была объявлена авральной: даже теплый зимний день нехорош для того, чтобы промочить ноги. Поэтому мы засобирались домой. Ботинки я сняла, связала шнурками и повесила через плечо. Сняла также мокрые носки и одела сухие, благо в рюкзаке была запасная пара. Но запасных ботинок там не было. После этого меня, босую, взял на плечи мой героический юноша и понес наверх. Кто не знает, чтобы попасть с Чкаловского пляжа в город, нужно либо проехаться на лифте, который не работает зимой, либо подняться по высоченной деревянной лестнице. Лестница старая, винтовая, скрипучая. Полотно ступенек местами отсутствует. То есть сама по себе – экстремальное развлечение, без всякой нагрузки. А тут юноша начал восхождение со мною, пятидесятикилограммовой, на плечах. При том, что сам весил не намного больше. А высота лестницы такова, что на опоре рядом стоящего и никогда не работающего, в отличие от того, что поодаль, лифта, вешают свои веревки альпинисты и тренируют спуски-восхождения. То есть, это самое высокое место для тренировок, найденное нашими альпклубовцами. В общем, идешь по лестнице - голова кружится. Добавляло адреналина то, что я, восседающая на плечах, была намного выше перил. Если бы юноша, несший меня, споткнулся или всерьез покачнулся, внизу я оказалась бы, не скатившись по лестнице кубарем, а намного быстрее – по прямой траектории, обусловленной силой притяжения. Но я была беззаботна и верила в него. Для меня его подъем по лестнице был героическим поступком в плане ответственности и физической выносливости. Ему оказалось не слабо. А я до сих пор не знаю, кто еще из всех моих знакомых взялся бы за такое восхождение.
Когда мы поднялись, один из его друзей произнес, указав на меня, как на некий бесценный, но неодушевленный груз:
- Устанешь – я возьму.
- Не отдам! – весело оскалился герой.
Потом мы вышли на Французский бульвар и разместились на трамвайной остановке: я стояла на деревянной скамейке под навесом, парни курили рядом. Я гордо возвышалась. Через полчаса приехал пустой трамвай. Мы порадовались, что меня удалось легко внести в салон трамвая. Я залезла на сиденье с ногами. Однако по мере приближения к городу салон стал заполняться людьми, и к нужной нам остановке оказался забит полностью, так, что не продохнуть. Тогда герой поднял меня на руки и стал протискиваться к двери, расталкивая всех моими локтями и коленями и завывая дурным голосом:
- Пропустите пожилую женщину с беременным ребенком!
…Беременным ребенком я тогда еще не была, это случилось на несколько лет позже…
Фиолетовый – говорят, это цвет головной чакры, отвечающей за духовную и тонкую жизнь человека, в частности, и за сны.
Когда я еще не была беременна, мне приснился сон, что я родила котенка. Мальчика, рыже-полосатого. У моего друга Шурика в свое время был точно такой котенок, звали Эриком. Если бы я завела такого котенка наяву, назвала бы Шуриком. Да, родила я котенка во сне, и радуюсь: как хорошо, у всех дети растут годами, пока сидеть-ходить научится, пока читать-писать, пока станет самостоятельным, столько времени пройдет… В общем, если рождаешь человеческого детеныша, то это телега по минимуму лет на восемнадцать разных напрягов и лишения свободы, по самым скромным подсчетам. А я вот родила котенка, он уже в год будет совершенно самостоятельным. Конечно, есть тут свои сложности, например, и размером он невелик, и говорить никогда не научится, и, страшно подумать, помрет рано очень по человеческим меркам. Но радости мне от рождения котенка все же больше было, чем сожалений…
Фиолетовая – говорят, у особо продвинутых личностей и вся аура такая в основном.
…а когда уже была беременна, приснился другой сон. Что я родила двух котят. Дело было на пароходе, который вез меня из Одессы в Хайфу на седьмом месяце беременности. До того я немного суетилась и выясняла, дадут ли нам с мужем отдельную каюту, если у меня начнутся роды во время плавания, и какая подготовка у судового врача, и чем оборудована больничная каюта на судне. Мне один моряк посоветовал врача заранее предупредить, что у меня могут роды рано начаться ввиду того, что двойни почти всегда рождаются раньше, начиная с уже упомянутого седьмого месяца. Говорит, может, врач тогда хотя бы трезвый будет, если его предупредить. Ну вот, видимо, я сама к теме ранних родов на корабле слишком серьезно отнеслась, потому что сами роды не начались, но сон приснился. Во сне я прихожу в свою каюту, раздеваюсь и обнаруживаю, что мои двойняшки уже родились: вот они свисают на своих пуповинках оттуда, откуда детям и положено рождаться, и даже не мявчат, а плаценты внутри меня почему-то еще остались. И вот я рассматриваю своих девочек (это и была моя бессознательная подсказка сознанию по поводу пола моих младенцев, определить который наверняка не могло ни одно УЗИ): пятнистые, одна черно-бело-полосатая, другая белая с черными и рыжими пятнами. И вот что меня заботит: во-первых, как мы будем оформлять прибытие в Хайфском порту? Выезжала семья из двух человек, а приезжают четверо. И никто там к этому не готов. Интересно, какие документы нам выдадут? Во-вторых, я умом понимаю, что обычно у женщин котята не рождаются, а рождаются дети. И предчувствую проблемы: ну как я объясню родственникам, в частности, отцу, который будет нас встречать в Хайфе, что эти котята и есть мои дети, его внуки? Отец же точно решит, что у меня психоз. И ничто не поможет, ни показания свидетелей, ни слова моего собственного мужа (спишут на сложно наведенную галлюцинацию по Стругацким). Нет, когда женщина предъявляет котят в качестве своих новорожденных детей, это точно психоз и ничем иным быть просто не может. В моем случае может классифицироваться, как психоз послеродовой, потому что у меня была справка о тридцатинедельной беременности, а тут, если я приеду с котятами и без живота, вывод будет психиатрической: с женщиной случился выкидыш, на почве чего она тронулась мозгами. И это все, что меня тревожило! Никакие вопросы о том, как воспитывать котят и никакие сожаления о том, что я ждала детей, а не кошек, мне в голову не приходили!
…А когда мои дети родились и прожили некоторое время, я стала называть их бегемотиком и енотиком. А котятами – ну только в самом общем смысле, с учетом того, что их родители – кошки.
Белое.
А хорошо, что эта история не про меня. Людям ведь часто достается одно из двух: либо красота, либо терпение. Многие люди – кладбища неоткрытых талантов, причем самых необычайных. А тишина в доме – слишком большое счастье, или же единственный бонус от одиночества. И иногда какая-то неприятность, причин которой мы не можем понять, на деле оказывается воротами к удаче или подарку, только вот нужно не отступиться и войти. Оказывается, со-весть – это неизлечимая болезнь, я мучаюсь ею с детства, и ее осложнениями: со-жалением и со-страданием. А некоторые виды правды лучше и другим не рассказывать, и самим не знать до поры до времени. Не зря народная мудрость гласит: «на чужой каравай рта не разевай», или «бывают же люди, до чужого добра жадные»! Каждый выбирает для себя не только как ему называться и кого ему любить, но и кем ему быть, хотя и не в том смысле, что Маяковский писал. И если ты любишь животных, они тоже любят тебя и могут проявить свою любовь, принося тебе удачу или что там тебе нужно, может, даже деньги. За слишком сильные желания иногда можно получить от высших сил по шапке: вроде и исполнится твое желание, а потом тебе же боком и вылезет. Часто случается, что благородный порыв одного человека стоит его близкому разнообразных усилий, иногда – денег, времени, разбитой рожи, наконец, но когда первый из них женщина, а второй - мужчина, это нормально. Когда долго хочешь чего-то и получаешь, наконец, то несущественные отличия от первоначальной задумки, а иногда и существенные даже, не огорчают. В этом мире полно людей, слабоватых на крышу, приходится признать, что я – кошка из их числа.