Оказалось, что надеть на Ганса ошейник Ральфа не так просто, но я сделал из ошейника петлю, продел в нее его передние ноги и затянул. Получилось довольно прочно, и я вывел Ганса из свинарника. Когда Ральф увидел Ганса в своем ошейнике, он стал бросаться на него так, будто у него на свете не было ничего дороже этого ошейника. Я никогда не думал, что собаки так любят свои вещи, совсем как люди. Попробовал бы кто-нибудь надеть платье моей мамки, она бы ему показала! И Ральф тоже хотел показать Гансу, кто хозяин этого ошейника. Бедный Ганс ужасно испугался и хотел убежать назад в свинарник, но Ральф за ним погнался, так что мне пришлось крикнуть ему "Стоп!". Он не остановился, и я скомандовал ему "Сесть!". Он, все-таки, сел, но посмотрел на меня с ненавистью и тут же попробовал встать на ноги. Тогда я повторил "Сесть!", и мы молча застыли, глядя друг на друга.
     Я понимал, что долго так продолжаться не будет: ему скоро надоест на меня смотреть, тогда он рассердится и прыгнет. А Ральф, если сердится, он пострашней мамки! Я повторил "Сидеть!" и быстро потащил Ганса обратно в свинарник. Там я привязал его за поводок к загородке, а сам взял другой ошейник Ральфа - с медными колечками - и опять вышел во двор. Ральф стоял под дверью, ожидая меня с Гансом. Когда он увидел, что я вышел один, он так сильно разочаровался, что даже начал зевать и изображать, как он мною вовсе не интересуется.
     Я подошел к нему поближе, сделал вид, что чешу его за ухом, а сам накинул ему на горло ошейник и быстро застегнул, чтобы он не вырвался. Но он не вырывался, потому что в этом ошейнике мы с фрау Инге всегда водим его гулять в лес. И он, дурак большой, решил, что я сейчас поведу его в лес, и покорно пошел за мной, хоть я повел его не к воротам, а в новый холодильник, который как раз сегодня достроили рабочие из города.
     Ральф сообразил, что я его обманываю, только когда я привязал поводок к трубе и пошел к дверям. Ох, он и взвыл! Совсем как мамка, когда она увидела свою куртку, в которой я прополз по подземному ходу в замок. Ральф рванулся за мной изо всех сил, но было уже поздно, - я выскочил из холодильника и захлопнул за собой дверь. Во дворе я немножко постоял, прислушиваясь, - не слышно ли снаружи, как Ральф там воет. Ури говорил, что звук из холодильника не выходит, потому что там нет щелей. И точно, Ральфа не было слышно, а уж он там, конечно, лаял и рычал во всю мощь своей собачьей глотки! Мне стало его немножко жалко, но что было делать, - ведь он помешал бы мне спасти Ганса.
     Вдруг дверь Отто распахнулась, и оттуда вышел Ури с какими-то тряпками, а за ним фрау Инге с сумкой в руке. Мне повезло, что во дворе было темно, и я стоял под самой стенкой холодильника, - я быстро скользнул за угол и даже ни за что не зацепился, так что они меня не заметили. Когда они проходили мимо меня, Ури спросил, как там холодильник, - закончили или нет? Я жутко перепугался, что они сейчас зайдут внутрь и найдут там Ральфа, но они просто прошли мимо.
     Когда они вошли в кухню и зажгли там свет, я осторожно, на цыпочках прошел в свинарник и хотел вывести оттуда Ганса, но вдруг сообразил, что фрау Инге скоро должна прийти забивать свиней на завтра. Я представил, как она заходит в свинарник, ищет кабанчика з 15, - она ведь не знает, что его зовут Ганс, это наш с ним секрет, - и не может найти. Ужас, что она может тогда натворить: поедет, например, к мамке и потребует, чтобы я вернул Ганса!
     Чтобы она не заметила, что Ганса нет в свинарнике, я решил выпустить во двор всех свиней - пусть немножко погуляют. А потом, когда их загонят обратно, будет такая неразбериха, что фрау Инге может подумать, будто кабанчик з 15 заблудился где-нибудь во дворе - двор у нас огромный и весь засажен деревьями. Не станет же она среди ночи бегать по двору и звать Ганса, тем более, она даже не знает, что его зовут Ганс. Я открыл обе створки дверей, сбросил крючки со всех загородок и сказал:
     - Эй! Свинки! Идите гулять!
     Но свиньи ужасно дурные - они сбились в кучу по колено в дерьме, уставились на меня своими свиными глазками и захрюкали хором. Они были так похожи на мамку, - не когда она сердится на меня, а когда слушает песни по радио и подпевает. Я схватил метлу и начал шлепать по розовым задам тех, которые стояли впереди.
     - Дуры! - заорал я шепотом, чтобы фрау Инге не услышала. - Идите гулять, а то я запру дверь и вы останетесь тут навсегда!
     Не знаю, что подействовало на передних больше - моя угроза или моя метла, - но все они разом двинулись к открытой двери. А задние ринулись за ними, будто боялись отстать, - они перли вперед, совсем как люди, отталкивая друг друга от дверей, чтобы выскочить наружу раньше других. Чтобы вывести Ганса, мне пришлось дождаться, пока все свиньи выйдут, и я очень боялся, что фрау Инге выглянет в окно и увидит, как они толкутся по двору. Но она была, видно, чем-то занята и в окно не смотрела, так что я спокойно взял свой велосипед и вышел из замка на дорогу.
     Было совсем темно - хорошо, что у меня на руле теперь есть фонарь. Но оказалось, что по нашей крученой дороге невозможно ехать на велосипеде вниз и тащить за собой Ганса на поводке: у него ножки слишком короткие, чтобы он мог за мной успеть. Я попробовал несколько раз и так, и этак, но у меня ничего не вышло и мне пришлось пойти пешком. Это было очень трудно - одной рукой удерживать велосипед, чтобы он не скатился вниз, а другой - тащить Ганса, который вдруг струсил и начал рваться обратно во двор. Я мог бы объяснить ему, что если он вернется, то сегодня ночью его зарежут, но мне не хотелось его пугать, он и так стал слишком нервный, а я терпеть не могу нервных, я с ними сам становлюсь нервный.
     Всю дорогу я думал, как лучше - спрятать Ганса у себя дома или отвести подальше в лес. Я бы, конечно, хотел взять его к себе, но боялся, что мамка учинит скандал. И я решил завести Ганса в лес подальше от замка и оставить там на несколько дней, пока я не уговорю фрау Инге не резать его. А я ее обязательно уговорю, если даже для этого придется рассказать ей, что его зовут Ганс, - она ведь не сможет его зарезать, когда станет называть его не по номеру, а по имени!
     Мы с Гансом и с велосипедом очень долго шли по дороге, так что даже велосипед устал. Сперва мы перешли через мост и прошли мимо красивого щита, на котором, не знаю для кого, написано "Добро пожаловать в Нойбах!" - ведь наша дорога в Нойбахе кончается, и никто чужой мимо нас не ездит. Потом мы свернули на шоссе, ведущее из Нойбаха в город, и тоже шли долго, пока не дошли до тропинки на Чертов Палец. Мы свернули на эту тропинку и прошли еще немножко, хоть мне было страшно и без Ганса я бы ни за что туда не пошел - кто знает, каких ведьм и духов можно там встретить среди ночи?
     Сначала я привязал Ганса к дереву, чтобы мне было легко его завтра найти. Но потом я подумал, что будет, если вдруг кто-нибудь злой захочет его обидеть, а он не сможет убежать. Тогда я отвязал Ганса, снял с него ошейник, вскочил на велосипед и помчался обратно на шоссе. Он громко хрюкнул и во всю прыть пустился за мной, но хоть я несколько раз зацепился за ветки и чуть не упал, он не мог угнаться за мной на своих коротеньких ножках и быстро отстал. Я выехал на шоссе и, не останавливаясь, помчался в деревню, чтобы не слышать, как он визжит мне вслед, - ведь я так и не объяснил ему, почему я его бросил в лесу среди ночи. Но хоть я знал, что я его спас, мне все равно хотелось плакать, когда я представлял себе, как он бродит в темноте один-одинешенек.
    

УРИ

     Перед поворотом на Вормс Ури слегка замедлил скорость, раздумывая, - заехать туда или нет? Заезжать, собственно, было незачем: если очередное письмо от матери даже и пришло, брать его сегодня было необязательно, из почтового ящика оно никуда не денется. На душе у Ури было достаточно скверно и без упреков матери. Он проглотил крошечную каплю слюны, затаившуюся под пересохшим языком, чтобы убедиться, что тугой комок в горле слегка расслабился, - хорошо было бы выпить чашечку кофе, и, пожалуй, даже попытаться что-нибудь съесть. Он ускользнул из замка без завтрака, чтобы удрать до того, как Инге проснется, а кроме того его сильно мутило после ночных подвигов в забойной камере. В принципе он должен был быть доволен собой: ведь шутка ли, он умудрился прикончить трех свинок одну за одной без единого позыва на рвоту! Однако никто не мог бы назвать этот процесс приятным и возвышающим душу.
     Ури припарковал фургон возле придорожного кафе и вошел в полутемный, облицованный деревом зал. Бледная сонная официантка поставила перед ним на темное дерево стола белую фаянсовую чашку, белый фаянсовый кувшинчик с кофе и другой, поменьше, со сливками. Ури отхлебнул первый глоток, который горячим толчком ускорил ток его крови, вялый после слишком короткого сна. Откуда-то из-под ложечки навстречу кофе поднималась крутая волна затаившегося там с ночи рвотного спазма, но Ури сумел погасить ее вторым глотком. После третьего глотка он откинулся на спинку стула и, прикрыв глаза, представил себе предстоящий ему сегодня маршрут.
     Уезжая из замка, Ури оставил на столе в кухне короткую записку о том, что он сам забил свиней и сам отвезет их туши в ресторан и на колбасную фабрику, а потом поедет сдавать свои вещи в чистку. Он так и написал "свои вещи", - на всякий случай, если кому-нибудь вздумается потом проверять. Вещи он оставил в химчистке в Ландау, выкроив таким образом время на поездку в Гейдельберг, куда его настойчиво звал неожиданно открывшийся в нем охотничий инстинкт. Он и сам не знал, почему он утаил от Инге случайно найденный им ключик от почтового ящика Карла, но чувствовал, что будет лучше скрыть от нее пока и свою находку, и свою поездку в Гейдельберг. Сейчас, когда вторая чашка кофе окончательно прояснила ему мозги, он сообразил, что напрасно не заехал в Вормс, - письмо от матери помогло бы ему объяснить Инге, где он болтался весь день. И хоть он не мог бы сказать, что он рассчитывал обнаружить в почтовом ящике Карла, смутное предчувствие подсказывало ему, что именно там должен быть ответ на вопрос, куда девался Гюнтер фон Корф. А знать это было необходимо на случай, если кто-нибудь придет искать его по наводке Руперта, - неважно, кто это будет, "они" или полиция.
     Выводя фургон со стоянки, Ури глянул на часы - было еще достаточно рано, чтобы успеть смотаться в Гейдельберг, а на обратном пути заехать в Вормс. Погода стояла прекрасная, шоссе, не знающее ограничения скорости, мягко стелилось под колеса. Он только не учел сложного переплетения улиц в Гейдельберге, по которым ему пришлось изрядно попетлять в поисках нужного почтового отделения. Когда он преодолел и это препятствие и, зажимая в кулаке заветный ключик, подошел, наконец, к заполненной белыми дверцами стене, выходящей на устланный ковром опавших листьев бульвар Королевы Луизы, сердце его отчаянно колотилось.
     Он отыскал глазами нужный номер, но прежде, чем отпереть дверцу, опасливо оглянулся через плечо, - не следят ли за ним? И хоть он тут же обозвал себя трусом, он, все же, не решился сразу сунуть ключик в ярко чернеющую на белом фоне скважину. А вдруг все же следят?
     Сунув руку с ключиком в карман куртки, Ури прошел мимо стены с дверцами и медленно зашагал по центральной аллее бульвара, остро вглядываясь в лица прохожих. Дойдя до угла, он подошел к газетному киоску, купил "Франкфуртер Альгемайне", сунул под мышку и прогулочным шагом двинулся обратно к почте, опять регистрируя на ходу лица встречных. Нет, все были новые - никто не повернул вслед за ним, никто не ждал его возле почтового ящика, никто не сидел на скамейке напротив.
     Ури быстрым движением сунул ключик в замочную скважину и повернул, с замиранием сердца ожидая, откроется ящик или нет. Ключик не повернулся и Ури похолодел - ключик не тот? ящик не тот? город не тот? Он нажал посильней, ключик дрогнул и начал неуверенно поворачиваться в замке. Через бесконечно долгую долю секунды дверца с легким скрежетом отворилась, открывая глазам Ури продолговатое черное гнездо, а в нем толстую тетрадь в красном переплете и продолговатый белый конверт, притаившийся на тетради, как белый голубь на черепичной крыше. Затаив дыхание, Ури крепко зажал край конверта в щепотке пальцев, чуть-чуть опасаясь, что тот и впрямь, словно голубь, выпорхнет из ящика в открывшийся за дверцей простор неба. Конверт легко соскользнул с гладкого пластика тетрадной обложки и лег на ладонь Ури - он был плотный и тяжелый, имени адресата на нем не было, был только номер ящика и название города. Ури поспешно сунул конверт в карман, не разглядывая, вынул тетрадь, запер ящик и, прижимая тетрадь локтем к боку, устремился к фургону, который был припаркован на стоянке за два квартала от почты. Он шел быстро, почти бегом, все время касаясь кончиками пальцев края конверта в кармане, - ему казалось, что конверт при каждом касании обжигает ему пальцы.
     Закрыв за собой дверцу фургона, он бросил тетрадь на пассажирское сиденье и торопливо перелистал - она была исписана странными завитками и спиральками и явно не была отправлена в Гейдельберг по почте, а просто оставлена в ящике на хранение, скорее всего, самим Карлом. Решив, что тетрадью он займется позже, Ури вытащил из кармана конверт, осторожно надорвал его и встряхнул, - на колени ему выпал паспорт. Он уронил, было, конверт и потянулся раскрыть паспорт, но тут из конверта с шелестом вылетела длинненькая, тоненькая сине-желтая книжечка с надписью "Свисс-Эр". Он подхватил ее на лету и отогнул верхний лист: это был билет первого класса на самолет, летящий из Цюриха в Бейрут. Ури открыл паспорт - с первой страницы на него глядел преображенный, темноволосый, с длинными, закрывающими лоб локонами, но все же узнаваемый Гюнтер фон Корф. И паспорт, и билет были выписаны на имя Рихарда Шульца. Билет первого класса особенно поразил Ури - он никогда не встречался с людьми, которые летают первым классом. Впрочем, с людьми, которые летают в Бейрут, он не встречался тоже. Он мельком глянул на дату отлета и присвистнул - четырнадцатое января этого года! А сейчас уже ноябрь! Значит, все это богатство десять месяцев пролежало невостребованным в черном гнезде почтового ящика!
     Почему же никто за ним не пришел?
     Затягивая на плече ремень, Ури перебирал в уме возможные объяснения странного поведения Карла-Гюнтера. Он вполне мог запросить паспорт и билет у кого-то, кому он не доверял и кого боялся, чтобы этот таинственный кто-то, уверенный, что он сможет перехватить Карла-Рихарда в цюрихском аэропорту, не стал его искать до отлета и дал таким образом Карлу-Гюнтеру возможность ускользнуть от него каким-то другим путем. Этот вариант выглядел весьма убедительно - в него хорошо вписывался выпукло очерченный Инге образ коварного авантюриста, разыгрывающего свою и чужую жизнь как шахматную партию.
     А что, если Карл был вовсе не инициатором событий, а их жертвой? Бывают ведь такие игры, в которых охотник неожиданно превращается в зайчика. Можно, например, предположить, что Карл не решился взять документы из ящика, опасаясь слежки. Ури живо представил себе, как он долго бродил вокруг почты - запивал пивом жареные сосиски вон там, у киоска, а у другого киоска, на углу, покупал газету и с газетой подмышкой шел прицениваться к телевизору в магазине электротоваров на круглой площади, замыкающей бульвар, а потом сидел у приоконного столика в нарядной бонбоньерке-кондитерской на втором этаже дома напротив почты и наблюдал за потоком прохожих на бульваре. Утвердившись, в конце концов, в своем подозрении, что за зданием почты ведется постоянное наблюдение, он предпочел выскользнуть из кондитерской и уйти без документов. Куда, когда, к кому? - на эти вопросы вряд ли удастся когда-нибудь получить ответ.
     Были, впрочем, и другие варианты - да, были, были другие, и даже весьма захватывающие! Никто, может быть, за ним и не следил. Ему просто не удалось добраться до этой стены, заполненной аккуратными гнездышками почтовых ящиков, и вытащить из-за белой дверцы счастливый лотерейный билет, открывающий ему путь в Бейрут, навстречу желанной свободе. И хорошо, и отлично, - ведь если б ему это удалось, то он, пожалуй, еще мог бы столкнуться с Ури на узкой улочке палестинского тренировочного лагеря и выпустить в него очередь из своего "Калашникова". Он еще, чего доброго, и попал бы: такие, как Гюнтер фон Корф, стреляют без промаха! Однако случилось что-то, из-за чего Карл сбился с пути и не попал в Гейдельберг, оставив в темном склепе почтового ящика невостребованный паспорт и невостребованный билет первого класса на самолет из Цюриха в Бейрут.
     В голове Ури начала смутно формироваться цепочка событий, которые могли помешать Карлу добраться до заветного билета. В этой цепочке было пока слишком много прорех и запутанных узлов, чтобы Ури решился принимать свои догадки всерьез. Подтверждение или опровержение этих догадок можно было, пожалуй, найти только в Байерхофе. Если, конечно, успеть в архив Управления по охране памятников до конца рабочего дня.
     Ури глянул на часы и ужаснулся - было уже начало третьего! Бедная Инге там, наверно, сходит с ума, не понимая, куда он укатил на целый день, даже не повидавшись с ней после вчерашних драматических событий. Нужно поскорей позвонить ей и успокоить, однако еще важнее успеть в Байерхоф - вполне возможно, что архив закрывается в три.
     "Ничего не поделаешь, - сокрушенно подумал Ури, прибавляя газ и отыскивая глазами среди множества придорожных зеленых щитов тот, который обещал поворот на Байерхоф, - придется позвонить ей позже."
     КЛАУС
     Я проснулся ни свет, ни заря и помчался к Чертову Пальцу - туда, где я вчера оставил Ганса. Но его не было на том месте, где я ночью его бросил, зато там было полно людей с охотничьими ружьями, местных и городских. Они, небось, с рассвета ходили взад-вперед по лесу и громко перекрикивались, и поэтому бедный Ганс, конечно, испугался и удрал. Я даже немножко пожалел: может, все-таки, надо было его привязать? Если бы он был привязан, он, наверно, испугался бы еще больше, но зато не мог бы убежать, и я сейчас нашел бы его и увел куда-нибудь подальше от Чертова Пальца.
     Мамка права: голова у меня как дырявая корзина. Ведь я все время знал, что сегодня День Охотника! Но когда я оставлял Ганса среди ночи в лесу, я совсем забыл, что в День Охотника все охотники бродят по лесу в охотничьих ботинках и в охотничьих шляпах. Я, почему-то, привык думать, что День Охотника не для того, чтобы бродить по лесу с охотничьим ружьем. А для того, чтобы напялить шляпу и ботинки, с утра закатиться в "Губертус" и там пить пиво и орать песни вместе с другими, в таких же шляпах и ботинках.
     Я немножко походил вокруг Чертова Пальца, - а вдруг Ганс, все-таки, спрятался там где-нибудь под кустом? Но каждый охотник в шляпе с пером и с ружьем в руке, которого я встречал, смотрел на меня так, будто я был голый, как тот бывший учитель с голыми девушками из фильма Отто. Так что я, в конце концов, не выдержал, сел на велосипед и поехал домой. Я ехал очень медленно и все время ждал, что из-за деревьев навстречу мне выбежит Ганс. Но я доехал до моста, а Ганс так ко мне и не выбежал, и тогда мне стало страшно, что кто-нибудь из охотников уже застрелил его из своего вонючего охотничьего ружья - все эти их ружья ужасно воняют порохом.
     И я решил пойти в "Губертус", чтобы сразу увидеть, если кто-нибудь принесет туда Ганса. Каждый охотник, которому удалось подстрелить хоть какую-нибудь дичь, обязательно приносит ее в "Губертус", чтобы похвастаться и показать всем остальным, какой он молодец. Я и так собирался пойти сегодня поиграть на автомате - я специально весь месяц копил деньги, чтобы никто не мог меня прогнать Но только я думал пойти в "Губертус" после того, как пообедаю дома: мне жалко было тратить свои деньги на обед, а я терпеть не могу играть на голодный желудок. Но ради Ганса я готов был даже остаться без обеда, так что я прямо из лесу, не заходя домой, поехал от площади вниз к реке, поставил велосипед недалеко от дверей и поднялся по лесенке в "Губертус".
     Там было шумно и дымно. Какие-то совсем незнакомые старики в охотничьих шляпах сдвинули три стола и расселись вокруг, а ружья составили в углу за автоматом для сигарет. Они, наверно, сидели тут давным-давно, потому что все три стола были густо уставлены полными пепельницами и пустыми пивными кружками, - когда в "Губертусе" много народу, Вальтер не велит убирать кружки у тех, кто еще не расплатился, чтобы ему было легче считать, сколько кто ему должен. Пьяные охотники сильно шумели, но я, несмотря на шум, сразу услышал мамкин голос, как только вошел. Саму мамку я видеть не мог - она сидела по другую сторону игрового автомата и рассказывала кому-то свой любимый рассказ про то, как они с тетей Луизой ходят в городе в один дом, где их души общаются через тело. Я столько раз слышал этот рассказ, что мог бы повторить его слово в слово:
     "- ...когда мы поем, мы держимся за руки и раскачиваемся все вместе, а еще лучше, если кто-нибудь кладет мне руку на грудь или между колен, тогда он проникает мне прямо в душу, и меня пронзает яркий свет..."
     Как только я услышал мамкин голос, мне сразу захотелось удрать, чтобы с ней не встречаться. Я терпеть не могу, когда она заводит разговор про то, как ее пронзает яркий свет - она почему-то рассказывает про это только мужчинам, которых хочет заманить к нам в дом. А когда они приходят, они видят меня и начинают пятиться к двери, а она им говорит: "Не обращайте на него внимания, он у меня идиот и ничего не понимает".
     Я бы удрал, пока она меня не заметила, но мне важно было оглядеться вокруг, чтобы узнать, не принес ли убитого Ганса кто-то из тех охотников, что сидели на лавках вокруг трех столов. Правда, на столах стояло так много кружек, что вряд ли они вообще были сегодня в лесу, - а то когда бы они могли успеть выпить столько пива? Я решил посчитать, сколько кружек выпил каждый из них, но получалось так много, что я не мог поверить и начинал считать снова. Пока я считал их кружки, мамка в углу за автоматом все говорила и говорила своим особенным сладким голосом, совсем непохожим на тот, каким она говорит со мной:
     "...в свечном воске смешаны душистые травы, от которых голова кружится, и когда мы долго поем, мы становимся как один человек, будто все поем одним голосом. Тогда мы все падаем на пол, как попало - кто на колени, кто ничком, и начинаем кататься по полу и друг по другу... к нам приходит озарение и мы уже не знаем, где чьи руки, где чьи ноги..."
     Я тоже не знал, чьи ноги в красных гетрах поверх охотничьих ботинок торчат из-за автомата, и поэтому не мог догадаться, для кого она так старается. Я всегда слышу по ее голосу, когда она очень старается. Хоть игровой автомат закрывал ее от меня, я все равно будто бы видел, как она придвигается поближе к тому, в красных гетрах, и дышит ему в ухо, так что он прямо утыкается носом в круглый вырез ее кофты.
     Тут пьяные охотники очень громко запели - кто в лес, кто по дрова, так что даже трудно было сказать, они поют одну и ту же песню или каждый свою - и заглушили мамкин рассказ. Мне это было все равно, я этот рассказ уже тысячу раз слышал, но тут я подумал, - а что, если эти пьяницы, все-таки, были в лесу рано-рано утром и подстрелили Ганса? И я решил тихонько пройти мимо их ружей к их столам и постараться разглядеть, не бросили ли они куда-нибудь сумку с подстреленной дичью. Я осторожно прошел за спинами тех, которые сидели лицом к окну, наклонился, будто у меня развязался шнурок, и заглянул под стол - никаких сумок там не было.
     Зато, проходя мимо ружей, я быстренько глянул через плечо, чтобы узнать, с кем это моя мамка прячется за игровым автоматом. Глянул и тут же отвернулся, будто в меня выстрелили дробью из охотничьего ружья. Я бы ни за что не поверил, если бы кто-нибудь мне рассказал, но никто мне это не рассказывал, а я своими глазами увидел, что моя мамка сидит там с Дитером-фашистом!
     Моя мамка с Дитером-фашистом! Я просто не сразу его узнал, потому что уже много лет не видел его без черного кожаного костюма и черных кожаных сапог. А сегодня он напялил на себя настоящий охотничий костюм - зелено-красную клетчатую куртку, зеленые штаны до колен, красные гетры, и зеленую шляпу с красным пером, заткнутым за красную ленту. Наверно, этот костюм достался ему по наследству от его дедушки-фашиста - не того, который отец фрау Штрайх и разводит форель в Крумбахе, а того, который жил у нас в Нойбахе и умер в прошлом году.
     Хоть я боялся, что Дитер и мамка могут меня заметить, я не удержался, обернулся и еще раз глянул на Дитера. Морда у него была красная и довольная, - он, наверно, очень нравился себе в своем шикарном охотничьем костюме. И мамке он тоже нравился, - она поставила локти на стол и прямо налезала на Дитера своим белым мясом, торчащим из-под нарядной красной кофты, обшитой белыми кружевами. На столе перед ними тоже стояли пустые кружки, только было неясно, сколько из них выпил Дитер, а сколько мамка. Моя мамка может выпить очень много пива, особенно если ее кто-нибудь угощает. Во всяком случае, сегодня они оба выпили достаточно, чтобы не обращать на меня внимания, так что я мог пялиться на них сколько угодно.
     Но мне быстро надоело на них пялиться, тем более, что охотники, продолжая громко петь, вдруг все разом поднялись из-за столов и гурьбой повалили в сортир. Я быстро отступил к двери и стал следить, как каждый из них, выходя из сортира, шел к пирамиде ружей, на ходу проверяя ладонью, застегнута ли молния на штанах, потом застегивал молнию, брал из пирамиды свое ружье и, спотыкаясь, двигался к выходу. И ни у кого не было никакой сумки - ни с дичью, ни без. Значит, точно: ни один из них даже не собирался ходить сегодня в лес, они с самого утра так и сидели тут, в "Губертусе".
     Как только они вывалились из дверей к своему автобусу, припаркованному на стоянке перед входом, Эльза поднялась из-за стойки и скомандовала, не разжимая зубов, в которых торчала незажженная сигарета:
     - Хватит любезничать, Марта! Иди, собирай кружки!
     Мамка медленно вылезла из своего угла и, все еще не замечая меня, стала составлять кружки на поднос. Я попятился за бильярд, чтобы от нее спрятаться, но тут в "Губертус" ввалились другие охотники. Я засмотрелся на них и, как всегда, споткнулся о бильярд и локтем смахнул со стола несколько кружек. В одной кружке осталось немножко пива и оно выплеснулось прямо на клетчатый пиджак Дитера, который как раз вылез из-за игрового автомата и направился в сортир. Дитер начал громко чертыхаться, и тут мамка заметила меня.
     - Ты зачем сюда приперся на мою голову? - зашипела она, - Убирайся сейчас же!
     Но я и не подумал убираться, а повернулся к ней спиной и пошел к автомату. Тогда она крикнула Эльзе:
     - Ты не можешь выставить отсюда моего болвана? Он мешает мне работать!
     Но Эльза сразу поняла, что я не мешаю мамке собирать кружки, а мешаю ей заманивать Дитера своими дурацкими рас- сказами. Поэтому она не стала меня выгонять, а только спросила:
     - А деньги у тебя есть?
     Я вытащил из кармана полную пригоршню монет и показал Эльзе. Она мельком посмотрела на мои деньги и сказала, не выпуская изо рта сигарету:
     - Раз так, иди играй.
     Зато когда мамка увидела, сколько у меня денег, она позеленела от злости и двнулась прямо на меня:
     - Я запрещаю транжирить! Запрещаю! Я буду жаловаться! - орала она, - Он несовершеннолетний и неполноценный!
     Я быстро сунул монеты обратно в карман, а Эльза пожала плечами и начала накладывать на расставленные перед ней тарелки картофельный салат и горячие сосиски. Мамка говорила что-то еще, но я уже ее не слышал: я вдруг почувствовал, как страшно я проголодался. Я положил на стойку бумажку в десять марок, которую дал мне вчера Ури, и сказал, не глядя на мамку:
     - Пару сосисок с капустой. И шмальценброт.
     Эльза взяла десять марок, повернулась к мамке и сказала:
     - Можешь жаловаться, если хочешь. Каждый, кто платит, имеет право получить у меня сосиски с капустой, даже если он несовершеннолетний.
     Мамка у меня совсем не дура, она сразу поняла, что сегодня Эльза меня не выгонит, - просто назло ей. Тогда она отстала от меня, молча поджала губы и пошла составлять кружки на поднос.
     Я был очень голодный, а сосиски очень горячие и сочные, так что я не заметил, как Дитер вышел из сортира. Я только увидел, что он стоит на коленях возле моего стола и что-то ищет. Я сперва испугался, что он подстраивает мне какую-нибудь пакость, но он вытащил из-под стола птичку с красными крылышками и поднялся на ноги. В кулаке у него была зажата еще одна птичка - с зелеными крылышками. Он остановился рядом со мной и бросил красную птичку в стену за моей спиной. Я обернулся и увидел на стене большой круглый щит, на котором были нарисованы разноцветные кольца. Над щитом висел кусок белого картона, на котором было написано зеленой краской: "Домашняя охота". В верхнем углу плаката торчали красные крылышки, и только тут я понял, что это не птичка, а маленькая стрела. Пока я рассматривал щит и плакат, Дитер бросил зеленую стрелу, но не попал даже в плакат - стрела ударилась об стену и упала на пол. Мамка хихикнула, и Дитер сказал ей сердито:
     - Нечего смеяться. Просто мне надо пойти проветриться.
     Он взял ружье из пирамиды у входа и вышел. Когда дверь за ним закрылась, Эльза прошипела мамке в спину:
     - Слава Богу, ты еще не заводишь шашни с мальчишками из детского сада.
     Мамка, не оборачиваясь, грохнула стакан на поднос и прошипела в ответ:
     - Тебе просто завидно, что я нравлюсь мужчинам!
     - Нравишься? - захохотала Эльза и так широко разинула рот, что выронила свою изжеванную сигарету, - Ничего себе - нравишься! Просто каждый не прочь получить у тебя свою порцию даром!
     Мамка схватила поднос и помчалась с ним на кухню. На пороге она остановилась и объявила во весь голос:
     - Зато у тебя никто не хочет получить свою порцию даже с приплатой!
     И грохнула дверью.
     Я страшно струсил, что Эльза сейчас рассердится на мамку и выгонит меня. Но она, хоть и рассвирепела, - у нее от злости даже на шее выступили красные пятна, - но почему-то на этот раз не набросилась на меня, как обычно. А наоборот, вынула из ящика с прозрачной крышкой яблочный пирог, отрезала большой кусок, положила на тарелку, полила взбитыми сливками и поставила тарелку с пирогом на стол, где я сидел, вымазывая горбушкой подливку от капусты.
     - Вот тебе пирог, Клаус, - она протянула свою костлявую руку и потрепала меня по щеке так ласково, что у меня по спине побежали мурашки, - Угощайся по случаю праздника.
     Рука у нее была как ледышка, но зато пирог был что надо! Мамка покупала мне такой пирог когда-то давным-давно, когда я был совсем маленький и она еще верила, что меня можно вылечить. От этого пирога на душе у меня стало весело, я перестал беспокоиться из-за Ганса и вспомнил, для чего я целый месяц копил деньги. Я отодвинул стул, подошел к автомату и начал играть.
     Я не знаю, сколько времени я играл. Я вроде слышал и не слышал, как хлопала дверь, и какие-то люди входили и выходили, но мне было некогда на них смотреть, я смотрел на экран. Никто мне не мешал - мне очень повезло: никто, кроме меня, не хотел играть. Сначала я проиграл почти все свои монеты, но тут Эльза принесла сдачу с моих десяти марок - две марки тридцать пфеннигов. А у меня оставалась еще одна марка восемьдесят, то есть получилось еще целых четыре марки. Я бросил сразу три и попробовал самую опасную комбинацию - я всегда ее боялся, потому что никому не удавалось пройти ее до конца, всегда по пути что-нибудь случалось, и все монеты проваливались в брюхо автомата. Но я почему-то на этот раз решился, бросил сразу три марки и нажал красную кнопку. Синие и желтые цифры забегали по экрану, то выстраиваясь в колонки, то вытягиваясь в длинные линии. Потом заиграла музыка, и все остановилось. Я опять быстро нажал красную кнопку, а потом два раза черную - я не знаю, почему я ее выбрал: она была маленькая и почти незаметная, а большая желтая то и дело вспыхивала и гасла. Но я выбрал черную и все желтые цифры вдруг исчезли, а синие побежали наперегонки сверху вниз и снизу вверх, встретились в центре, закружились по кругу и тоже исчезли. Зазвенел громкий сигнал, на экране вспыхнул огромный красный нуль, а в нижнем углу открылось окошечко, и оттуда посыпались монеты. Целый водопад монет!
     Я было подставил руки, но откуда-то из-под автомата выдвинулась вперед большая блестящая чашка, в которую эти монеты начали звонко падать. Чашка набралась уже почти полная, а они все звенели и падали, звенели и падали. Я в жизни не видел столько денег сразу!
     И тут я испугался, что кто-нибудь заберет у меня эти деньги. Я повернулся спиной к автомату, так, чтобы заслонить собой чашку с монетами, и стал высматривать тех, которые могли бы заметить, как много денег я выиграл. Но никто, кажется, ничего не заметил. Пока я играл, за окном почти стемнело и многие охотники разошлись. Остались только три старика в шляпах с перьями и с ними кто-то городской помоложе, лысый и без шляпы, а за столиком у окна - Дитер с двумя дружками. Один был высоченный Лотар с бритой головой, центральный нападающий их команды, а другой - тоже бритоголовый, но имя его я забыл. Все трое пялились на мамку, которая составляла на поднос кружки с соседнего стола и что-то громко им рассказывала. Наверно, опять про то, как ее пронзил яркий свет. Она ставила стаканы на поднос одной рукой почти что себе за спину, а всем своим белым мясом, вылезающим из-под красной кофты, повернулась к столику Дитера, - так что ей было не до меня. Пока никто на меня не смотрел, я стал быстро ссыпать монеты к себе в карманы,- монет было так много, что в один карман они не помещались.
     И тут в "Губертус" вошел Ури.
     Я обрадовался и начал ему махать - я думал, что он пришел поиграть со мной, ведь он обещал. Но он мотнул головой - "нет, нет" - и почти бегом направился к телефону. Хоть глаза его смотрели мимо меня и мимо всех, в "Губертусе" все же ничего не зазвенело, ни бутылки с коньяком над стойкой, ни кружки на мамкином подносе. Значит сегодня он был не такой нервный, как вчера. Даже наоборот, его ботинки простучали по полу весело - цок!-цок!-цок! - совсем, как ботинки нашей футбольной команды в тот день, когда в прошлом году они выиграли у Мюнхена со счетом два-ноль.
     Сначала никто не обратил внимания на Ури, и только я услышал, как он зашептал в телефон:
     - Доротея, это я, Ури, а Вильмы нет? На лекции? И после лекции сразу домой? Ну и чудно, я позвоню через полчаса. Нет, нет, ничего особенного, просто я сделал небольшое открытие, которое может ее заинтересовать. Нет, нет, не надо - я звоню не из дому. Через полчаса я сам ей позвоню.
     Когда Ури разговаривал с Доротеей, из кухни вышел Гейнц. Морда у него была красная, как свекла, - наверно, они там с Вальтером хорошо поддали, пока Эльза обслуживала своих охотников и не могла их видеть. У Гейнца на плече висела охотничья сумка с двумя убитыми зайцами и он пришел в кабачок, чтобы похвалиться перед другими своей добычей. Он с гордостью вытащил зайцев за уши, разложил на столе и начал рассказывать небылицы про то, как он гнался за этими зайцами через весь лес до самого Крумбаха. В Крумбахе он, наверно, действительно был: там Эрвин, отец фрау Штрайх, разводит форель, и у него всегда стоит наготове открытая бутылка шнапса для своих.
     Слушая Гейнца, старики в шляпах начали что-то весело орать, а тот лысый, что с ними, без шляпы и помоложе, пошел к стойке и взял еще пару пива - одну кружку себе, одну Гейнцу. Стол перед ними уже был так тесно уставлен пустыми кружками, что пришлось чуть-чуть потеснить зайцев Гейнца, чтобы туда поместились новые. При этом один заяц упал, и Гейнц наклонился его поднять, но не удержался и тюкнулся носом об угол стола. Он громко выругался, оставил зайца на полу, поднял голову и увидел Ури, который после разговора задумался о чем-то с телефонной трубкой в руке.
     При виде Ури Гейнц почему-то ужасно обрадовался, сел за стол к охотникам в шляпах и крикнул Эльзе:
     - По кружке пива для всех! Я угощаю.
     Я очень удивился, потому что Гейнц никогда никого не угощает, а всегда ждет, что кто-нибудь угостит его. От крика Гейнца Ури, наконец, очнулся, заметил меня и вроде как удивился.
     - А, Клаус, - сказал он и прищурился, будто не верил своим глазам, - ты здесь?
     А где, интересно, он думал, я бы мог быть еще, раз у меня сегодня отгул?
     Потом он уставился на игровой автомат так странно, будто никогда до сих пор его не видел. Но тут он, наверно, услышал мамкин голос и стук кружек об стол, и взгляд его прояснился, он повернулся ко мне, улыбнулся, сунул руку в карман и вынул оттуда две марки:
     - Что, сыграем?
     Тогда я тоже сунул руку в карман, вытащил полную пригоршню монет и ответил:
     - Что ж, можем сыграть.
     - Ого! - засмеялся он, - Откуда такое богатство?
     Ури я мог сказать правду:
     - Я сорвал банк! - прошептал я, - Но я не хочу, чтобы они знали.
     Он обернулся, чтобы посмотреть, про кого я говорю, и увидел щит с кругами для бросания стрел.
     - "Домашняя охота", - прочел он надпись над щитом, подошел поближе и выдернул из щита стрелы. Их оказалось три - кроме красной и зеленой была еще синяя.
     - Побросаем? - предложил он, отошел за белую черту, проведенную на полу, и бросил красную стрелу. Она попала точно в центральную точку, в которой сходились все круги. Охотники в шляпах захлопали в ладоши, а Дитер-фашист сказал противным тонким голосом:
     - Случайно попал!
     Оказывается, они все следили за Ури, как он бросал стрелу. Ури сказал:
     - Сейчас мы это проверим.
     И бросил синюю стрелу. Она вонзилась в ту же точку, что и красная, и тогда охотники в шляпах подняли страшный шум. Они застучали кружками по столу и заорали:
     - А ну, давай еще! Давай еще!
     Ури прицелился и бросил зеленую стрелу, - она попала почти в ту же точку, что и две первые, только чуть повыше. Охотники начали петь спортивный марш, который играют в телевизоре перед началом футбольного матча, а Гейнц опять пошел к стойке и взял еще две кружки пива. Потом вернулся к столу и пригласил Ури сесть с ними, отхлебнул пиво из своей кружки, а вторую кружку придвинул Ури.
     Мне показалось, что Ури совсем не хочет сидеть за столом с охотниками и пить пиво Гейнца, и я позвал его тихо:
     - Ури, ты же обещал со мной поиграть!
     Хоть я позвал его тихо-тихо, все почему-то услышали и уставились на меня так, будто это был не я, а волосатый леший с Чертова Пальца. Один охотник в шляпе икнул и спросил, показывая на меня пальцем:
     - А это кто?
     И Гейнц ответил:
     - Это наш деревенский дурачок, не стоит обращать на него внимание.
     Мне стало очень обидно, что он назвал меня дурачком, и я, чтобы не заплакать, подошел к щиту с кругами, выдернул из него все три стрелы, зажал их в правый кулак и всадил их острые кончики в левую ладонь. Или наоборот, кулак был левый, а ладонь правая - я всегда путаю право и лево. Кончики стрел были острые, как иголки, и чем сильнее я колол, тем меньше мне хотелось плакать. Я уже почти успокоился и решил было уйти домой, но тут в животе у меня вдруг страшно закрутило, - мамка, конечно, сказала бы, что это от Эльзиного пирога.
     Не знаю, от пирога или от чего другого, но мне так приспичило в сортир, что я еле-еле туда добежал, а в сортире обнаружил, что стрелы остались у меня в кулаке. Когда я закрывал за собой дверь, я услышал, как Гейнц стукнул кружкой по столу и объявил:
     - Выпьем за немецко-еврейскую дружбу!
     Больше я ничего не слышал: в животе у меня все кишки перекрутились, и мне было не до того. Кроме того, я все время спускал воду, - мамка так ругала меня раньше за то, что я забывал спускать воду, что я теперь стал делать это каждый раз, как только бачок наполняется. Тогда мамка стала ругать меня за то, что я расходую слишком много воды, но в "Губертусе" ей это неважно, здесь не она платит за воду.
     Когда я, наконец, вышел из кабинки в умывалку, я услышал страшный шум за дверью. Там топали, орали и даже, кажется, бросали на пол столы и лавки. Звонче всех звучал мамкин голос, но я не мог разобрать, что она кричит. И вдруг я вспомнил, что забыл стрелы на крышке бачка, - наверно, они заметили, что я унес эти стрелы, и обвиняют мамку, будто я их украл. Я заскочил обратно в кабинку, схватил стрелы и зажал в кулаке, чтобы потом незаметно воткнуть их обратно в щит, когда никто не будет на меня смотреть.
     Но когда я вошел в кабачок, никто и не думал на меня смотреть. Все столпились вокруг стола, где раньше сидели Гейнц с Ури, а сейчас не сидел никто. Все повскакали со своих мест, все, кроме Дитера: он без шляпы лежал на полу носом вниз, и Ури наступал ботинком ему на затылок. При этом руки Ури были закручены назад за спину, и каждую руку держали двое: одну - футбольные дружки Дитера, другую - Гейнц с тем молодым лысым, что пил пиво со старыми охотниками. Сами старые охотники по очереди бросались на Ури, и он по очереди отбраcывал их ногой, а после каждого удара опускал ногу назад на Дитера, и еще сильней прижимал его нос к грязному полу. Наконец, Гейнц исхитрился, зажал шею Ури локтем и крикнул мамке, которая тоже наскакивала на Ури и старалась уцепиться за его пояс:
     - Ты расстегнешь ему, в конце концов, эту ширинку, Марта? Ты же у нас специалистка!
     - Да я и так знаю, что он - еврей! Без всякой ширинки! - отозвалась мамка.
     Гейнц так сильно прижал локтем шею Ури, что тот вздрогнул и отбил мамкину атаку как-то слабо. Мамка тут же сообразила, что Ури ослабел, и с визгом ухватила его, наконец, за рубаху и начала тащить ее вверх. Но тут вдруг откуда-то из-за спины рявкнул голос Вальтера:
     - Марта! Немедленно иди сюда!
     Не знаю, остановил ли бы мамку приказ Вальтера, если бы сам Вальтер не выскочил из-за стойки, сгреб мамку за шиворот, как мешок картошки, и поволок ее к кухонной двери. Там он второй рукой подхватил Эльзу, застывшую на пороге с раскрытым от ужаса ртом, и вытолкнул обеих на кухню. А потом сам выскочил вслед за ними и с грохотом захлопнул за собой дверь.
     Старички тоже заметили, что Ури ослабел, и навалились на него всем скопом. Одного он отбросил ногой, но не очень далеко, а двое других и вправду схватили его за пояс и начали расстегивать ему штаны. Я сам не знаю, что со мной вдруг случилось, - я заорал "Ури-и-и!", размахнулся и, не целясь, бросил зеленую стрелу. Никто бы не поверил, что я могу попасть стрелой так издалека, - ведь я стоял возле дверей сортира в самом дальнем углу. Но факт - хоть я не целился, я попал точно в задницу Гейнцу. Может, если бы я целился, я бы не попал. И бросил я эту стрелу очень сильно - я сам не знаю, как у меня это вышло. Гейнц взвыл, отпустил шею Ури и схватился обеими руками за свой зад. Потом вскочил, поднес одну руку к лицу, увидел на ней кровь и завопил: "Меня застрелили!", захрипел, закатил глаза и грохнулся в обморок. Как только Гейнц отпустил шею Ури, тот вырвал руку у городского охотника и в один миг отшвырнул от себя сперва Лотара, а за ним второго бритоголового футболиста. Потом сильно пнул Дитера в спину носком ботинка и швырнул на пол обоих старичков, с которых свалились шляпы. Все это произошло так быстро, что никто не обратил внимания ни на меня с моими стрелами, торчащими у меня в кулаке, ни на Гейнца с его стрелой, торчащей у него в заднице.
     Куда им было смотреть на нас с Гейнцем, когда они все уставились на Ури, - он выхватил ружье из пирамиды возле дверей и навел на них. Он прицелился в Дитера-фашиста, велел ему встать на ноги и поднять руки вверх. Пока Дитер медленно поднимался с пола, оба его дружка проскользнули мимо Ури к выходу, выбежали из "Губертуса", вскочили на свой мотоцикл, с грохотом завели его и удрали.
     Ури не стал за ними гнаться. Он обвел нацеленным ружьем всех, которые остались, и приказал:
     - Руки вверх и - на выход, гады!
     Дитер попробовал что-то возразить, но Ури опять направил ружье ему в лицо и тихо сказал:
     - А ведь я выстрелю, если не заткнешься! Особенно в тебя.
     И всем почему-то стало ясно, что он и вправду может выстрелить. Так что все они, как один, подняли руки и потянулись к выходу. И хоть они шли спотыкаясь, мне показалось, что они совершенно протрезвели. Ури вышел последним и повел их к мясному фургону, на котором он приехал. Я видел через окно, как он открыл дверцы фургона и загнал всех внутрь. Потом запер фургон снаружи, сел за руль и умчался в сторону замка, а я подумал, что я сегодня еще не мыл фургон. Я всегда мою его из шланга после того, как в нем возят свинину, потому что там на полу остаются лужи крови.
     Как только фургон Ури протарахтел по камням, Гейнц открыл глаза и спросил:
     - Что, этот псих ненормальный убрался?
     Я боялся ему отвечать, - а вдруг он вспомнит, что это я бросил в него стрелу. Или догадается по моему голосу. Поэтому я сделал вид, что ничего не слышу и не понимаю, ведь они же сами говорят, что я идиот. Но мне не пришлось долго прикидываться: дверь кухни распахнулась, и оттуда выбежала мамка. Я думал, что она бросится ко мне или к Гейнцу, но она бросилась к окну, прижалась к стеклу лицом и запричитала:
     - Куда же он их всех повез, псих окаянный?
     Вслед за ней в кабачок ворвались Вальтер с Эльзой и стали хором ругать мамку, зачем она подбивала Дитера затеять драку с парашютистом, - ведь она знает, как они дорожат добрым именем своего кабачка. Мамка, конечно, начала отругиваться, что она тут вовсе ни при чем, и они все трое столпились у окна, не обращая никакого внимания на Гейнца, который валялся на полу у их ног и тихо стонал. Гейнц полежал-полежал, ожидая, что они заметят, как ему плохо, но не дождался, - они были слишком заняты своей руганью. Тогда он поднялся на колени, выдернул стрелу из зада и громко застонал:
     - Кто же это мог сделать мне такую пакость?
     На пальцах у него были капли крови и вместе с зеленой стрелой получилось красиво, совсем как цветок. Гейнц поднес этот цветок к глазам и уставился на него так, будто тот мог ответить. Но цветок не ответил. Тогда Гейнц отшвырнул стрелу под стол и начал озираться по сторонам. Я не стал дожидаться, пока он заметит меня и сообразит, что бросить в него стрелу мог только я. Я тихонько подкрался к двери, выскользнул на улицу и припустил домой, громко позвякивая монетами в кармане. Чтобы снова и снова убедиться, что я сегодня и вправду сорвал банк. Так что пусть они не говорят, что я - идиот!
    

ИНГЕ

     Ури уехал ни свет, ни заря. Ускользнул, смылся, сбежал, пока она спала, - по его словам, будто бы не желая ее будить, а как на самом деле, узнать было невозможно. Инге чуть не сошла с ума, дожидаясь его возвращения, а его все не было и не было.
     Весь этот день тянулся для нее нескончаемым кошмаром. Она напряженно прислушивалась к каждому отдаленному рокоту мотора и, сломя голову, бежала к телефону на каждый звонок. Как назло, именно на сегодня она пообещала отгулы Клаусу и фрау Штрайх, так что ей пришлось с раннего утра в одиночестве управляться и со свиньями, и с отцом. Впрочем, свиньи вели себя вполне прилично, без эксцессов: хрюкали, ели, какали, писали, снова ели, снова какали и деловито рылись носами в собственном дерьме. Заглянув утром в свинарник, она убедилась, что Ури и впрямь забил свиней на продажу. Ей трудно было бы в это поверить, если бы не вещественное доказательство - свежая кровь в белой раковине. Инге только не поняла, зачем он добавил к отобранной ею с вечера тройке четвертую, незапланированную, самочку под номером 23, но она не стала ломать голову по этому поводу, - Ури сам ей объяснит, когда вернется. Если вернется.
     Сомнения в том, что он вернется, начали мучить ее с самого утра. А чем дольше его не было, тем яснее ей становилось, что она больше никогда его не увидит.
     Она, было, направилась в его комнату, чтобы посмотреть, какие вещи он взял с собой, но тут ее вдруг словно молнией поразило и она, как вкопанная, остановилась на бегу посреди коридора: господи, она совсем забыла про отца! Ведь его драгоценная Габриэла сегодня не придет, - а значит, надо его помыть, одеть и накормить.
     Когда она вошла к отцу, он уже не спал и слабо отстукивал голой культей по стене трогательный призыв к Габриэле. Нервы Инге были так напряжены, что она не могла заставить себя быть с ним поласковей. Она автоматически, как робот, выполнила все необходимые процедуры, отвечая однозначными междометиями на его лихорадочные расспросы о вчерашнем, которыми он засыпал ее, как только она надела ему протез и усадила в кресло. Руки ее машинально летали от предмета к предмету, в то время, как в мозгу ее тревожно пульсировал один и тот же вопрос: "Вернется или нет? Вернется или нет? Вернется или нет?"
     Чуткий Отто мгновенно уловил ее отрешенность и взбунтовался - он не желал, чтобы дочь обращалась с ним как с неодушевленным предметом! Он был больной и несчастный, он требовал ее внимания и любви. Но она, глядя в пространство сквозь него, продолжала с бездушной черствостью молча впихивать ему в рот манную кашу, ложку за ложкой, как автомат. И тогда он отказался есть. Он стал выплевывать каждую ложку каши себе на свитер с той же механической монотонностью, с какой она подносила эту ложку к его губам.
     В других обстоятельствах Инге постаралась бы его утешить, но сегодня она сама нуждалась в утешении. После пятой белой кляксы, обильно забрызгавшей синий свитер Отто белыми снежинками каши, она отшвырнула ложку и встала:
     - Мне сегодня не до твоих игр, папа, - жестко сказала она. - Не хочешь есть - не ешь.
     После чего повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Отто секунду посидел тихо, наверняка пытаясь постигнуть тот факт, что дочь позволила ему остаться без завтрака. Однако через какое-то мгновение он оправился и принялся колотить лапой в рельс на самых высоких тонах. И колотил, не переставая, весь день, - откуда только силы брались? Из оголтелого упорства Губертусов, что ли? Но и Инге была той же породы - она тоже уперлась и не заходила к нему до самого обеда. Да и некогда было, потому что у ворот раздался звонок и, совершенно по ее душевному состоянию некстати, во двор въехала машина наладчиков холодильных устройств, о которых она начисто забыла. Делать было нечего: раз они уже приехали, пришлось ими заняться, хоть ей было почти немыслимо сосредоточиться на их дотошных вопросах и денежных претензиях.
     И тут произошло нечто абсолютно необъяснимое. Когда один из рабочих открыл герметическую дверь холодильника, оттуда с диким воем выскочил обезумевший Ральф. Боже, и о нем она забыла! Все утро она была до такой степени сама не своя, что даже не заметила отсутствия Ральфа. Инге в который раз пожалела, что верный пес не умеет говорить, - хоть он всем телом картинно выражал свою обиду, свое отчаяние и свою радость от встречи с ней, никакими силами нельзя было добиться от него ответа, кто сыграл с ним такую злую шутку. Трудно было поверить, что это Ури. А если все же Ури - то зачем? И, все-таки, вряд ли Ури, с его технической смекалкой - ведь просто счастье, что вентиляционный люк, выходящий в забойную камеру, был задраен не полностью, а не то огромному псу вряд ли хватило бы воздуха, чтоб дожить до утра. С другой стороны, именно этот, не до конца задраенный люк наводил на Ури: его техническая смекалка как раз бы и подсказала ему этот люк приотворить. Только неясно было, чем ему мог помешать Ральф?
     К обеду наладчики закончили монтаж холодильника и уехали, а Инге, заперла за ними ворота и некоторое время постояла, дожидаясь, пока внизу смолкнет, удаляясь, глухое урчание их машины. Теперь вокруг было совсем тихо, если не считать несмолкаемого колокольного перезвона Отто, плывущего над привычным протяжным шумом леса. Инге нехотя отстранилась от ворот: пора было пойти проведать отца. Войдя в его комнату она обнаружила, что старик сильно нехорош. Хоть лапа его, каждый раз с равномерностью маятника ударив по рельсу, чуть отклонялась вбок и тут же возвращалась обратно для нового удара, это механическое движение было, пожалуй, единственным проявлением жизни его вконец ослабевшего тела. Если не считать дыхания, потому что он, к счастью, все еще дышал. Глаза его были прикрыты веками, губы неестественно стиснуты, нос заострился. Если бы Инге была сейчас способна на жалость, она бы его пожалела.
     Но она к тому времени уже не была способна ни на какие чувства - ни на добрые, ни на злые. Все ее нутро выгрызла тревога, а то немногое, что осталось, выжгла нарастающая уверенность, что Ури уехал навсегда. "Навсегда, навсегда, навсегда!" - надсадно стучала кровь у нее в висках, пока она давала отцу лекарства и наскоро кормила его протертым супом из зеленого горошка, который фрау Штрайх с вечера заботливо оставила в холодильнике. Отто ел покорно, без капризов, явно опасаясь снова рассердить дочь. Она, собственно, и не думала на него сердиться, просто ей хотелось побыстрей покончить с обедом, тем более, что один только вид пищи вызвал у нее отвратительные судороги в пустом желудке, - она сегодня с утра даже чашку кофе была неспособна выпить, а уж съесть что-нибудь и подавно.
     Инге мечтала поскорей покончить с обедом и побежать к воротам, чтобы стоять там, прижавшись лицом к решетке, и прислушиваться, не поднимается ли вверх по дороге фургон. Но когда она, наконец, вырвалась из магнитного поля умоляющих глаз отца и поспешно направилась к воротам, она почувствовала вдруг такую слабость, что передумала и пошла к себе. Ноги и руки у нее были как лед, и в голове болталось какое-то вязкое месиво, похожее на похлебку, которой она кормила свиней. Она вошла в кухню, поставила на огонь чайник и подошла к шкафчику с целебными травами. Открыла дверцу и осторожно извлекла из-за шеренги граненых флаконов маленькую бутылочку с желтой жидкостью. Секунду повертела ее в пальцах и так же осторожно поставила обратно на полку - нет, нет, умирать пока рано, это она еще успеет.
     Инге бросила в высокую фаянсовую кружку щепотку сухих смородиновых листьев, залила их крутым кипятком и отставила в сторону, чтобы чай настоялся. Все это - не отрывая глаз от телефона. Не то, чтобы она рассчитывала, что телефон возьмет и зазвонит под напором ее взгляда, но какое-то подобие смутной надежды на это теплилось на задворках ее сознания. Она в тысячный раз глянула на часы и усилием воли подавила эту бессмысленную надежду - хватит обманывать себя: все разумные сроки возвращения Ури уже давно прошли и ничем нельзя объяснить его отсутствие. Ничем, кроме того, чего она так боялась.
     Инге внезапно поняла, что ей надо сделать. Надо вызвать такси и поехать на городской вокзал: она ведь сама вчера предложила Ури взять фургон, чтобы добраться до вокзала. Ей даже на миг показалось, что при виде припаркованного на вокзальной стоянке фургона она почувствует некоторое облегчение, - любой приговор лучше этой мучительной неопределенности. Она потянулась было к телефонной книге, вроде бы стремясь поскорее найти номер таксопарка, но рука ее бессильно упала, так и не дотянувшись до книги, - она потеряла всякую волю к действию.
     Инге заставила себя отхлебнуть несколько глотков душистого чая из кружки, и ей неожиданно остро захотелось чего-нибудь сладкого. Она подняла крышку сахарницы - нет, не то! При мысли о варенье ее передернуло, но ничего другого в доме, похоже, не было. И тут она вспомнила, что в одном из ящиков буфета еще с прошлого года валяется под салфетками едва початая коробка шоколадных конфет, подаренных ей когда-то Карлом. Она открыла ящик, поставила коробку на стол и принялась пожирать конфеты с непостижимой жадностью - она запихивала в рот, один за другим, коричневые шарики, наполненные загустевшим ликерным сиропом, торопливо перемалывала их зубами и с наслаждением глотала липкие комки томно млеющей на языке шоколадной мякоти. За несколько минут она почти покончила с коробкой, не пытаясь преодолеть навалившуюся не нее дурноту, с трудом доплелась до своей спальни и, не раздеваясь, рухнула в неубранную с утра постель. Тяжелое мутное забытье мгновенно поглотило ее целиком, со всеми ее надеждами, страхами и отчаянием.
     Ей долго-долго снилось, что где-то совсем близко пронзительно звонит телефон, а она знает, что это Ури, но никак не может сбросить с себя чьи-то цепкие руки, мешающие ей подняться и снять трубку. И чем громче телефон звонит, тем крепче стискивает ей грудь невидимая злая сила, прижимая ее к подушке и не пуская ее подняться с постели и ответить. Она громко заплакала во сне, мучительно медленно отодрала от своего пересохшего горла чужие настойчивые пальцы и проснулась.
     В спальне было темно и тихо. "Ури! " - привычно окликнула Инге и тут же вспомнила все: вчерашнюю безумную ночь и сегодняшнее беспросветное ожидание. Она глянула за окно - там тоже было темно и тихо. Сколько же времени она проспала? Не включая свет, она неторопливо подошла к окну и прижалась лицом к холодному стеклу - ей некуда было спешить, некого было ждать. Разве что посланцев Руперта Вендеманна.
     И тут она услышала натужный рев мотора, сопротивляющегося чрезмерной скорости, с которой его гнала в гору непреклонная рука. В этом звуке была и смутная угроза, - а вдруг это "они"?, и смутная надежда, - а вдруг это Ури? Инге, вялая после своего обморочного сна, не успела еще толком разобраться в нахлынувшей на нее неразберихе чувств, как фургон - теперь-то она уже не сомневалась, что это фургон! фургон! фургон! - вылетел на площадку перед мостом и резко остановился. Вместо того, чтобы броситься отворять ворота, она, словно зачарованная, наблюдала, как Ури выскочил из кабины, рывком распахнул ворота, вернулся обратно за руль и въехал во двор.
     "Ну вот и все, никуда он не убежал, - пронеслось у нее в голове, и она беззвучно заплакала и засмеялась одновременно. - Какая я дура: вся извелась в тревоге, а он здесь, он вернулся!" Ее начала бить сильная дрожь, - она вспомнила, что такая дрожь случилась с ней когда-то в детстве, когда она упала зимой в холодную речку, и ее чудом вытащили на берег случайные рыбаки. Дрожь тогда началась у нее не сразу, а после того, как они принесли ее в "Губертус", завернули в одеяло и дали выпить горячего вина.
     Инге хотела постучать в окно и окликнуть Ури, но не смогла, - ее сковала ужасная слабость, руки сделались как ватные и язык присох к небу. А Ури вместо того, чтобы въехать в гараж, подогнал фургон задом к новому холодильнику, выпрыгнул из кабины и устремился к лестнице, ведущей на кухню. В руке его был зажат какой-то длинный предмет, но Инге не могла рассмотреть в темноте, что это. Когда на лестнице зазвучали его поспешные шаги, она стряхнула с себя оцепенение и, смеясь и плача, бросилась ему навстречу.
     Но когда она вбежала в кухню, ожидая увидеть его в дверном проеме, снаружи раздался резкий звук поворачиваемого в замке ключа, а вслед за ним торопливый стук каблуков Ури по лестнице вниз. Не пытаясь даже осознать, зачем он ее запер и куда он так спешит, Инге щелкнула выключателем уличного света и подошла к окну, забранному витой чугунной решеткой. Из темноты кухни ей было хорошо видно, как Ури пересекал залитый светом двор, - было что-то пугающее и окрыленное в стремительности его походки. "Что еще стряслось?" - ужаснулась она обреченно, предчувствуя беду. Ури распахнул дверцы фургона и скомандовал:
     - А ну, выходите, суки! Руки за голову и вниз по одному!
     При этом он поднял к плечу продолговатый предмет, который до того держал в руке, и Инге сообразила, что это - охотничья двустволка. Из фургона одна за другой начали выпрыгивать неловкие фигуры с поднятыми вверх руками. Значит, Ури привез в фургоне людей! Кого? Откуда? Зачем? Может, Руперт уже успел вызвать сюда "их"? Пленников оказалось пятеро. Четверых Инге опознать не могла, но рассмотрела достаточно ясно, чтобы убедиться, что Руперта среди них нет. Да и вообще, вряд ли среди них был кто-нибудь из соратников Гюнтера фон Корфа - возраст не тот, слишком стары, кроме одного, пятого, которого Инге, кажется, узнала - племянника фрау Штрайх, Дитера, оболтуса и забияку. Вернее, этот испуганный парень в шутовском охотничьем костюме был бы вылитый племянник фрау Штрайх, если бы он был в своей обычной, усеянной кнопками, ублюдочной униформе из черной кожи. Пока Инге, парализованная невероятностью происходящего, по-идиотски пыталась решить, Дитер или не Дитер этот испуганный юнец в шляпе с пером, Ури открыл двери холодильника и приказал:
     - Всем раздеться! Догола!
     И, вероятно, в ответ на чей-то тихий вопрос, припечатал:
     - Догола, я сказал! Догола! Я ведь должен убедиться, что среди вас нет евреев.
     Испуганные фигуры продолжали топтаться на месте, не опуская рук. Дитер выкрикнул какой-то протест, на что Ури взвел оба курка и пригрозил:
     - Никаких споров! Даю вам полминуты, потом стреляю!
     Напряженные нотки в его негромком голосе немедленно заставили Инге поверить, что он и впрямь через полминуты может выстрелить. Его пленники очевидно тоже поверили в это: через полминуты все они, как миленькие, предстали перед Ури совершенно голые. Картина получилась довольно безобразная: их несовершенные бледные тела выглядели голубыми в свете ночных фонарей, что придавало фантастический оттенок этому и без того запредельному зрелищу.
     - А теперь марш в газовую камеру! - скомандовал Ури, ука- зывая на дверь холодильника, - Я построил ее специально для вас. Хочу посмотреть, как чувствуют себя в газовой камере настоящие арийские герои.
     "Какая еще камера? Что он мелет? Он совсем голову потерял!" - затравленно думала Инге, не в силах шелохнуться. Ей даже на миг показалось, что все происходящее во дворе - просто продолжение только что привидевшегося ей дурного сна. Но увы! - ей тут же пришлось признать, что это не дурной сон, а дурная реальность. Пленники за окном унылой процессией потянулись в холодильник, голубоватый свет фонарей сиреневыми бликами переливался на неровных полусферах их голых задниц. Инге застыла у окна в странном оцепенении, и только мысли ее метались с бесконтрольной скоростью, не находя ни выхода, ни объяснения происходящему перед ее глазами кошмару. Что-то произошло между Ури и этими насмерть перепуганными чужими людьми. Что они сделали Ури? Как умудрились довести его до такого безумия?
     Большая головастая тень метнулась Ури под ноги - Ральф! Только Ральфа тут недоставало! Тень руки Ури легла на тень собачьей головы:
     - Видите, все организовано по правилам, даже сторожевая собака есть. Как жаль, что вы уже не сумеете выразить мне свое арийское мнение о качестве проведенной мною акции, - начал было Ури почти доброжелательно, но, видно, заметив какое-то замешательство в нестройном движении обнаженных голубоватых тел, резко приподнял ружье и прикрикнул:
     - А ну, живей! Живей! Все как один - немедленно в камеру!
     Пленники испуганно ускорили шаг, и вся процессия стремительно исчезла в темном зеве холодильника. Ури крикнул им напоследок:
     - Внимание! Приготовиться! Включаю "Циклон В"! Дышите глубже!
     Он твердой рукой наложил засов на герметическую дверь холодильника, потом подошел к пульту управления на торцовой стене и включил какой-то рубильник, - Инге издали не могла рассмотреть, какой именно. Она еще секунду ошеломленно наблюдала, как Ури, прильнув к дверному глазку, любовался тем, что происходит внутри холодильника, пока не осознала с облегчением, что включить он мог только вентиляционную систему и лампочку на потолке, потому что с новенькой холодильной установки еще не были сняты пломбы.
     После первой неуверенной попытки мыслить логически Инге почувствовала, как к ней возвращается самообладание. Она стряхнула сковавшее ей руки и ноги оцепенение и неимоверным усилием воли не то что оторвала, а буквально оттащила себя от окна, - нужно было срочно прекратить безобразный спектакль во дворе и выпустить из холодильника несчастных пленников Ури, пока кто-нибудь из них не окочурился со страху. Выйти во двор можно было только через дверь покоев Отто, и Инге, почти окончательно придя в себя, со скоростью призового спринтера помчалась по подземному коридору. На площадке у дверей она с разбегу налетела на кресло отца, - напрягая последние силы, старик пытался самостоятельно выехать во двор.
     При виде отца Инге вспомнила, в каком состоянии она оставила его после обеда, и, рысцой огибая его кресло, подумала восхищенно и бессердечно, словно о чужом: "И он туда же! Откуда только силы берутся?"
     "Кто там? Что там? Возьми меня!" - лихорадочно застучал в рельс Отто вслед дочери, но ей было не до него. Она подбежала к Ури и тряхнула его за плечо:
     - Ты что, спятил? Сейчас же отопри дверь!
     Ури рывком обернулся и уставился - вроде бы на нее, но мимо: в его несфокусированных глазах не промелькнула даже искра узнавания и взгляд его проскочил сквозь нее к чему-то отдаленному, что видел только он один. По-прежнему не узнавая ее, он поднял ружье, прицелился и отрывисто произнес несколько слов на иврите. Хоть смысла его слов Инге не поняла, содержание его речи было ей очевидно: если она будет ему мешать, он выстрелит. Сомневаться в том, что он выстрелит, не приходилось - такой взгляд был у него тогда, в ванной, когда она впервые услышала о засаде в лагере беженцев и о том, как он всех без разбора скосил автоматными очередями.
     Опасаясь прикоснуться к Ури, Инге сделала несколько шагов в сторону и прошептала ласково, успокаивающе:
     - Ури, это я, Инге. Ты ведь не станешь в меня стрелять, правда?
     Он не ответил, но и не опустил ружье. Инге секунду помедлила и решилась: она, чтобы отдалиться от Ури, сперва попятилась от него мелкими шажками, а потом стремительно метнулась к свинарнику и рванула на себя тяжелую дверь. Весь тот бесконечно долгий отрезок времени, пока дверь не захлопнулась за ней, даруя прикрытие и безопасность, кровь пульсировала у нее в висках в дурацком ритме детской считалки: "Выстрелит, не выстрелит, ку-ку-ка-реку! Выстрелит, не выстрелит, ку-ку-ка-реку!". Но он, слава Богу, не выстрелил, ку-ку-ка- реку!
     Дальше все уже становилось сравнительно простым - нужно было пройти в забойную камеру и отдраить створки раздвижной автоматической двери, монтаж которой как раз сегодня завершили рабочие из города. Инге никогда еще не приходилось оперировать этой дверью, но она знала принцип ее устройства и не сомневалась, что справится. Труднее было предсказать, как ей потом удастся справиться с Ури, потому что принцип его устройства она тоже знала и ничего хорошего на этой стадии не предвидела. Но сейчас у нее не было выбора: проблемы можно было решать лишь по мере их поступления и не стоило загадывать вперед больше, чем на один шаг.
     Поспешно просматривая инструкцию, висящую возле новой двери, Инге с облегчением отметила, что к ней полностью вернулась ясность сознания и привычная практическая смекалка. Она набрала нужный код и нажала стартовую кнопку. Створки дверей дрогнули и начали медленно отделяться одна от другой, приводя при этом в движение покрытый белым пластиком помост с укрепленными на стойках крюками для подвески свиных туш. В щель, образованную расползающимися в разные стороны створками, Инге увидела пять обнаженных тел, застывших в странных позах на полу холодильника. Пока она пыталась мысленно охватить открывшуюся ей неправдоподобную картину, помост с крюками пополз из забойной камеры в холодильник, чуть слышно поскрипывая и вздыхая.
     - Поднимайтесь с пола! - скомандовала Инге, въезжая на помосте в холодильник. - Никакого газа тут нет!
     Голые фигуры вяло зашевелились, явно не веря в то, что они живы. Судя по запаху, кого-то здесь славно вырвало, возможно и не одного. "Вот черт, придется потом хорошенько вымыть пол!" - буднично подумала Инге. И тут один из голых - незнакомый, коренастый и лысый - вдруг вскочил на помост, с громким воем бросился на Инге и стал ее душить. От неожиданности она упала на пол, больно стукнувшись головой о край помоста, и тут на нее навалилось несколько голых тел - очевидно, к первому нападающему присоединились все остальные. Инге начала яростно отбиваться, пиная ногами чьи-то мягкие животы и царапая ногтями чьи-то костлявые спины, но силы были неравные - их было слишком много на нее одну.
     Однако в самый последний миг, когда Инге уже смирилась с тем, что в благодарность за спасение эти мерзкие мужики сейчас ее задушат, они внезапно все разом отвалились от нее, словно их ветром сдуло. Инге с трудом приподняла голову, - руки и ноги ее дрожали отвратной мелкой дрожью, - и увидела нависающую над ней морду Ральфа с разинутой в счастливой улыбке пастью. Голос Ури произнес где-то за кадром:
     - Ральф, сидеть!
     Голова Ральфа неуверенно качнулась из стороны в сторону.
     - Сидеть, я сказал! - повторил Ури, и морда Ральфа застыла в преданном оскале. Инге с трудом приподнялась на локте и огляделась вокруг: было очень тихо, Ури стоял в проеме распахнутых дверей холодильника, не спуская глаз с забившейся в угол горстки обнаженных тел. После короткого молчания он сказал негромко:
     - А теперь катитесь отсюда поскорей! Представление окончено.
     Пленники не заставили просить себя дважды, - голые пятки торопливо прошелестели по камням и выкатились во двор. Ральф навострил уши и припустил вслед за убегающими босыми ногами. Инге вскочила с пола и рванулась им вдогонку - ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы они прибежали из замка в деревню нагишом! Ури отошел от дверей и стоял посреди двора, опираясь на ружье, как на трость. Расслабив в каком-то смутном подобии улыбки только что круто сведенные судорогой лицевые мышцы, он не сделал даже малейшей попытки остановить стремительное бегство своих испуганных пленников. Похоже, приступ ярости у него уже прошел - внезапно, как обычно, - но обращаться к нему сейчас за помощью было бы совершенно бесполезно, особенно после такой сильной встряски. Инге обогнула его с фланга и протянула руку:
     - Ключи от фургона, живо!
     Он вынул ключи из кармана и безропотно положил их в ладонь Инге - сразу после приступа он становился кротким, как ягненок. Голая стайка тем временем добежала до ворот и заметалась там в поисках выхода. Прежде, чем они сообразили, что ворота незаперты, - Ури было не до того, когда он въехал во двор, - Инге подозвала Ральфа и приказала ему сторожить ворота, а пленникам предложила вернуться за своей одеждой и одеться. Трое пожилых немедленно вернулись и начали торопливо вылавливать из общей кучи свои сорванные впопыхах одеж- ки, а Дитер и тот лысый, который пытался задушить Инге в холодильнике, продолжали, негромко переговариваясь, топтаться у ворот, нисколько не стесняясь своей наготы.
     Кто знает, какую контратаку они там задумывали? А если даже они просто-напросто планировали, как половчей отсюда удрать, их все равно нельзя было отпустить в деревню так вот, в чем мать родила. И хоть Инге вовсе не по душе была карательная роль, навязанная ей безрассудством Ури, ей пришлось повысить голос:
     - Эй вы, там, у ворот! Немедленно идите одеваться! - воспоминание о том, как они только что злобно пинали и тузили ее, несомненно помогало ей быть суровой и непреклонной. - И учтите: чуть что, я спущу нa вас Ральфа.
     Оба, и Дитер, и лысый, неохотно побрели назад, к холодильнику, так что через пару минут Инге удалось под бдительным присмотром Ральфа загнать в фургон всех пятерых, уже одетых и обутых. Но как только она заперла дверцу и повернулась с ключами в руке, чтобы сесть в кабину, в круг света перед свинарником выкатилось кресло Отто. Что ж, отлично: похоже, можно было начинать новое представление - те же и Отто! И впрямь, едва затормозив перед самым фургоном, старик начал лихорадочно отстукивать:
     "Кто там? Куда ты? Что случилось?"
     Инге потянулась свободной рукой к отцу, чтобы приласкать и утешить, - по правде говоря, он был ей сейчас совершенно некстати, но бросить его в одиночестве посреди двора тоже было невозможно. Перебирая пальцами жидкие седые пряди отцовских волос, Инге думала только о том, как бы поскорее увезти из замка фургон с опасным грузом. Нельзя было больше медлить, надо было срочно уезжать, а для этого нужно было забрать у Ури ружье. Не слишком надеясь на разумную реакцию, Инге все же обернулась к Ури, который по-прежнему неподвижно стоял за ее спиной, опираясь на ружье, - чтобы не упасть, что ли? - и вкрадчиво сказала:
     - Может, ты отдашь мне это ружье, Ури?
     К ее удивлению при звуке ее голоса Ури встряхнулся, как собака после дождя, мгновенно вышел из оцепенения и послушно направился к ней, протягивая ей ружье. Она стиснула в ладони согретый его пальцами приклад и попросила, отлично сознавая, что Отто и Ури совершенно несовместимы:
     - Ури, сделай одолжение: пока я смотаюсь в деревню, отвези Отто к себе, помой его и покорми.
     Отто, конечно, поднял несогласный трезвон, в котором возражения против Ури перемежались вопросом "зачем ружье?". Пленники в фургоне восприняли этот трезвон как сигнал к бунту и начали колотить каблуками в стенки, громко требуя, чтобы их или выпустили или поскорей увезли. Инге поняла, что они больше не потерпят никаких проволочек, и не решилась дальше испытывать их терпение. Она быстро откатила кресло отца в сторону, вскочила в кабину и, крикнув Ури: "Скорей открой ворота!", стала выводить фургон со двора. В последнюю минуту она притормозила на мостике через ров, распахнула дверцу кабины и свистнула Ральфу, - вовремя сообразив, что надо взять пса с собой, если она не хочет, чтобы ее оскорбленные пассажиры растерзали ее в клочья, как только она выпустит их из фургона.
     Благодаря ее сообразительности операция по освобождению пленников прошла безо всяких осложнений: Инге остановила фургон возле "Губертуса", в сопровождении Ральфа вышла из кабины, открыла дверцы фургона и негромко предложила всем выходить. Они не заставили себя долго просить и начали поспешно прыгать вниз, лишь чуть-чуть замешкавшись в дверях из-за того, что каждый норовил локтями оттолкнуть остальных, чтобы поскорее выскочить из фургона. В результате два старика упали и, кажется, слегка разбили коленки, но тут же бодро поднялись на ноги и устремились в кабачок вслед за другими.
     Дождавшись, пока за последним, самым толстым и неуклюжим, закроется дверь кабачка, Инге аккуратно вытерла рукавом приклад и ствол ружья - на всякий случай, чтобы не оставлять отпечатки пальцев, - и положила его на верхнюю ступеньку лестницы. Направляясь к фургону, она заметила, что из-за неплотно задернутых штор за нею наблюдает множество глаз, - нельзя было назвать с уверенностью тех, кто стоял там, с жадным любопытством приникая к окну, но угадать можно было с большой долей вероятности.
     Перед самым въездом на мост фары фургона выхватили из тьмы печальную фигуру, примостившуюся на перилах, как птица на ветке. Инге вгляделась в смутный силуэт и узнала Клауса. Она опустила стекло и окликнула его. Клаус тут же охотно, будто только этого и ждал, соскочил с перил и заглянул в окно фургона. Даже в темноте Инге увидела, что он плачет, и плачет уже долго - все лицо его распухло от слез. Инге вспомнила сбивчивый рассказ Клауса о парашютисте, который выпрыгнул из окна самолета в ту ночь, когда она подобрала Ури, и ей вдруг показалось, что и сегодня должна быть какая-то связь между горькими слезами Клауса и безумной выходкой Ури.
     - В чем дело, Клаус? - спросила она, представляя себе разъяренного Ури с ружьем, - Тебя кто-нибудь обидел?
     - Я сегодня сорвал банк! - объявил Клаус, заливаясь слезами.
     - Какой банк? - оторопела Инге, снова, совершенно некстати, представляя себе Ури с ружьем.
     - В игровом автомате! Никто никогда еще не мог его сорвать, а я сорвал! И пусть больше не говорят, что я идиот!
     - Молодец! - с облегчением вздохнула Инге. - Из-за чего же ты плачешь?
     - Из-за мамки! Она забрала у меня все, - Клаус ловким движением вывернул оба кармана своей куртки, чтобы показать Инге, как там пусто, - Ни пфеннига мне не оставила! Чтоб я знал, как бросать стрелы!
     - Какие еще стрелы? - Инге в который раз представила себе Ури с ружьем, однако никакие стрелы в эту картину не вписывались.
     - Одна красная, другая зеленая, - пояснил Клаус, окончательно сбив ее с толку.
     - Куда же ты бросил красную стрелу? - вяло спросила Инге, теряя интерес к приключениям Клауса и готовясь нажать на газ.
     - Красную я бросить не успел, а зеленой я попал точно в задницу Гейнца, - похвастался Клаус. И заметив, что Инге собирается включить мотор, поспешно добавил. - Если бы не я, они бы точно стянули с Ури штаны.
     Рука Инге застыла на полпути к зажиганию, а мысли заметались в ужасе - неужели, все-таки, "они"? Она спросила хрипло, не узнавая собственный голос:
     - Кто такие "они"?
     - Да все эти охотники: и городские, и наши. И Дитер-фашист с ними.
     Инге вспомнила бледную голую задницу Дитера - она даже не знала, что его прозвище фашист, - нет, слава Богу, кажется, не те "они"!
     - А зачем им понадобилось снимать с Ури штаны?
     - Чтобы проверить, что он - еврей. Их Гейнц подучил. А что такое еврей? - полюбопытствовал Клаус, но не стал ждать ответа, а затарахтел, как по-писанному:
     - Я как увидел, что Гейнц душит Ури, так и всадил стрелу прямо ему в зад. Я сам не знаю, как у меня это вышло. Может, если бы я целился, я бы не попал. Ох, он завыл! Отпустил Ури, схватился обеими руками за зад и завопил: "Меня застрелили!". Ну, Ури, конечно, тут же их всех раскидал, схватил ружье и загнал их в фургон. И увез.
     - Куда?
     - Не знаю, я не стал смотреть. Я скорей побежал домой, пока Гейнц не догадался, что это я бросил в него стрелу. Но мамка дошлая, она все равно догадалась. И как вернулась из "Губертуса", сразу забрала у меня все деньги. Она меня хотела побить, но я вырвался и убежал.
     Клаус уже не плакал, так воодушевил его рассказ о собственных подвигах.
     - А теперь иди домой, не будешь ведь ты всю ночь тут сидеть, - сказала Инге ласково и потянулась потрепать его по щеке. Но влажная от слез щека радостно дрогнула у нее под пальцами и она быстро отдернула руку, вспомнив рассказ Ури про эротические сны Клауса.
     - Я туда ни за что не пойду, - упрямо покачал головой Клаус.
     - Твоей мамки нет дома, она опять вернулась в "Губертус", - сказала Инге уверенно, перебирая в памяти следившие за нею только что из-за штор кабачка любопытные глаза: одни из них точно принадлежали Марте.
     - Тем более не пойду, - окончательно уперся Клаус, - Раз она пошла в "Губертус", значит она приведет с собой домой Дитера-фашиста. А я его не переношу.
     - Откуда ты знаешь, кого она приведет? - удивилась Инге.
     - Она весь день шушукалась с ним, рассказывала, как души общаются через тело.
     - А как они общаются? - не удержалась полюбопытствовать Инге.
     Клаус глубоко вдохнул воздух и зачастил чужим голосом, напомнив Инге слова Ури про его магнитофонную память:
     - "...в свечном воске смешаны душистые травы, от которых голова кружится, и когда мы долго поем, мы становимся как один человек, будто все поем одним голосом. Тогда мы все падаем на пол, как попало - кто на колени, кто ничком, и начинаем кататься по полу и друг по другу... к нам приходит озарение и мы уже не знаем, где чьи руки, где чьи ноги..."
     Это было что-то новое, какой-то очередной, незвестный Инге, виток в жизни Марты, которая раньше делилась с Инге мельчайшими деталями своих многочисленных недолговечных приключений. Клаус выдохнул воздух и завершил свою драматическую декламацию спокойной констатацией факта:
     - Она рассказывает это всем, кого собирается привести ночью домой.
     Подумать только, кто бы мог ожидать такой проницательности от деревенского дурачка? Инге стало жаль беднягу, тем более, что сердце ее размягчилось после рассказа Клауса о схватке в кабачке.
     - Ладно, садись в кабину, - вздохнула она, предвидя очередные осложнения с ревнивой дурой Мартой, и, оттеснив плечом Ральфа, отворила дверцу пассажирского сиденья, - Будешь ночевать в замке.
     А что еще было делать - оставить доблестного спасителя Ури всю ночь сидеть на перилах? Тем более, что после сегодняшних подвигов Ури осложнений все равно было не избежать. Клаус быстренько, пока она не передумала, втиснулся в кабину рядом с Ральфом и спросил:
     - А Ури и вправду еврей?
     Инге, занятая своими мыслями, не стала ему отвечать, а наоборот, постаралась выудить из его памяти как можно больше деталей стычки между Ури и охотниками. Конечно, не следовало слишком полагаться на свидетельские показания Клауса, однако пока они доехали до замка, она все же умудрилась ухватить суть досадного происшествия в кабачке.
     Инге высадила Клауса и Ральфа у ворот, завела фургон в гараж, и, выйдя из кабины, остановилась в темноте с ключами в руке, обдумывая, как вести себя сейчас с Ури. Выходило, что ей не следовало не то что бранить, но даже упрекать его за устроенный им безрассудный спектакль. Она боялась, что любая мелочь может побудить его сорваться с места и уехать домой. Тут было отчего прийти в отчаяние - будто одного превращения Карла в Гюнтера фон Корфа было недостаточно!
     Инге больно пнула колесо фургона, повинного только в том, что он неспособен был ответить на сотый раз заданный ею простой вопрос: что побудило Ури заехать в "Губертус" в столь поздний час? Какая злая сила занесла его туда, в то время, как она с ума сходила, что его все нет и нет? Перебирая в памяти сбивчивый перечень событий сегодняшнего вечера, Инге вдруг натолкнулась там на какой-то, вскользь упомянутый Клаусом, телефонный разговор. Не для того ли Ури заскочил в кабачок, чтобы позвонить кому-то, с кем хотел поговорить по секрету от Инге? Если она угадала правильно, то кто бы это мог быть?
     Инге вздохнула и направилась к выходу - ладно, все равно, стоя тут, в гараже, она ничего не узнает, пора возвращаться в дом и посмотреть в глаза Ури. Это была непростая задача после всего, что произошло с ними и между ними, после всего того, что открылось за эти сутки ей в Ури и ему в ней. Она даже предположить не могла, в каком состоянии она найдет Ури сейчас, - в тягостном ли оцепенении, случающимся с ним иногда вслед за приступом, в холодной ли ярости, ведущей к новому приступу?
     В кухне было темно, и Инге решила сперва заглянуть к Отто, - не столько из чувства долга, сколько чтобы еще немного оттянуть встречу с Ури с глазу на глаз. В спальне Отто было тихо, на столике у кровати горел ночник, слабо освещая спокойное лицо спящего отца. Тревога слегка отпустила Инге, - значит, Ури сумел поладить с упрямым стариком и умудрился уложить его в постель, не дожидаясь ее возвращения. Немного успокоившись, она прошла по подземному проходу и направилась к себе в спальню, из-за приотворенной двери которой в коридор просачивалась узкая полоска света. Еще из рыцарского зала Инге услышала оживленный голос Ури, - он говорил по телефону. Она невольно замедлила и приглушила шаги, чтобы, не спугнув Ури, услышать, с кем он так весело болтает, но тут же устыдилась своих низменных побуждений и, шумно отворив дверь, почти ворвалась в спальню. Ури прямо в ботинках лежал на кровати, на смятом после ее дневного обморочного сна кремовом покрывале и дружески улыбался кому-то в телефонную трубку.
     - Тебе привет от Вильмы, - буднично сказал он Инге как ни в чем ни бывало. Словно между их последней дружеской беседой и этой минутой не стояло надменное лицо Гюнтера фон Корфа и не мельтешили в голубоватом свете уличных фонарей бледные зады испуганных пленников Ури.
     - Она завтра не придет обмерять нижний зал.
     С этими словами, уместными в их прошлой, "доисторической", благополучной жизни, но, казалось бы, совершенно неуместными на том драматическом перекрестке, куда занесло их за прошедший долгий день, Ури положил трубку и повернулся к Инге спокойно и открыто, будто события этих суток не легли между ними непроходимой пропастью. В посадке его головы появилась какая-то новая, неожиданная хрупкая грация, так не вяжущаяся со спортивным разворотом его крутых плеч. Инге присмотрелась к нему получше и вдруг поняла, в чем дело:
     - Ты что, подстригся? - засмеялась она и наклонилась, чтобы его поцеловать. Касаясь губами нежной, все еще юношеской ложбинки, обнаружившейся в результате стрижки у него за ухом, она не удержалась трезво отметить про себя, что стрижка - неплохой, но недостаточный предлог для слишком долгой отлучки.
     - Давно пора было, я совсем зарос.
     Инге все же не сумела удержаться от полуупрека-полу-вопроса: "Так-таки целый день проторчал в парикмахерской, бедняжка?", о котором, впрочем, тут же пожалела, потому что открытый взгляд Ури в ответ заволокся непроницаемой пленкой лжи, - ну зачем ей, дуре, понадобилось нарываться на неприятности?
     Однако надо признать, что все в поведении Ури, кроме этого лживого взгляда, казалось искренним и правдивым:
     - Ну уж и целый день! - пожал он плечами, начисто отрицая ее нелепое предположение, - Я очень много успел и кроме стрижки: сдал мясо, в два места, заметь, смотался в Ландау, сдал вещи в чистку, а потом еще заскочил на почту в Вормсе и получил письмо от своей мамочки, полное упреков и подозрений. В порыве раскаяния, я помчался в родной "Губертус" и подоспел как раз вовремя, чтобы свести, наконец, счеты с этими нацистами. Так что теперь я смогу достойно ответить на упреки моей непримиримой еврейской мамы.
     Ури произнес эту последнюю сентенцию слишком беспечно-насмешливо, из-за чего Инге не сумела подхватить его легкомысленный тон, а сказала невпопад то, о чем ни разу не подумала въявь, но что таилось, наверно, все это время у нее в подсознании:
     - Теперь они тебя убьют.
     Сказала и тут же прикусила язык, сама испугавшись своих слов, - что это еще за пророчества? Откуда она эту идею взяла - спугнуть она его хочет, что ли?
     Но один раз возникшая из ничего, неправдоподобная идея эта уже приобрела право на существование. Сердце Инге стиснулось предчувствием, хотя Ури только усмехнулся в ответ:
     - Кишка у них тонка меня убить!
     Инге не стала настаивать, тем более, что на кухне загрохотал сапогами Клаус, который уже покормил свиней и пришел спрашивать, где ему спать. Инге дала ему бутерброд и отправила спать к Отто, а потом, после некоторых колебаний, подняла трубку и набрала номер Марты - разумно было, все-таки, сообщить этой вздорной дуре, что Клаус ночует в замке, а не то, она еще вызовет полицию его искать. Телефон долго не отвечал, и Инге уже готова была дать отбой, как в трубке что-то звякнуло, и голос Марты нелюбезно спросил, какой кретин звонит приличным людям в такой поздний час. Инге тут же пожалела, что послушалась несовместимого с Мартой голоса здравого смысла,
     но отступать было поздно, - она сухо сказала свое про Клауса и хотела было положить трубку, но Марта вдруг разъярилась и осыпала ее помойной бранью с упоминанием всех ее, Инге, грехов. Тут уже досталось и ее лживой вежливости, и ее приворотным травам, и ее проклятому иностранцу, который шуток не понимает и поступает с порядочными людьми не по-людски, и даже ее старому развратнику-отцу, который не стыдится заказывать, чтобы ему доставляли на дом порнуху.
     Неизвестно, сколько времени Инге, словно завороженная, внимала бы этому потоку брани, не перебивая, если бы сердитый мужской голос не ворвался во вдохновенные тирады Марты, чтобы положить им конец. "Я иду, Дитер!" - крикнула Марта и бросила трубку. Значит, Клаус знал, что говорил, - его мать и вправду привела домой Дитера-фашиста! Недоброе предчувствие кольнуло Инге, - кто знает, что может выйти из этого союза после сегодняшних происшествий!
     Она так и стояла с замолкшей трубкой в руке, пока сзади к ней не подошел Ури. Он притянул ее к себе и прошептал куда-то за ухо, что он хоть и постригся, но не в монахи. Забыв о своих страхах, Инге прильнула к нему.
    

КЛАУС

     Вечером, как только мы с фрау Инге приехали в замок, я побежал в свинарник проверить, не вернулся ли Ганс. Потому что, если бы он вернулся, он был бы там, - они ведь с утра уже закололи каких-то других свиней. Значит, если бы фрау Инге даже захотела его заколоть, то она бы еще не успела. Но Ганса нигде не было, напрасно я надеялся, что он ночью нашел дорогу обратно в замок и теперь весело выбежит мне навстречу и станет просить, чтобы я почесал ему спину. Я покормил свиней и пошел ночевать на диван к Отто, но никак не мог заснуть и все думал, как мне найти Ганса. Думал-думал, но так ничего и не придумал, а потом мои мысли сделали круг и вернулись в "Губертус". Я стал вспоминать, как я здорово бросил стрелу в Гейнца за то, что он хотел проверить, еврей Ури или нет. И вспоминал, пока не заснул.
     Все утро, пока мы с Ури мыли свинарник, мне хотелось спросить у него, что такое еврей, но у меня никак не выходило. Каждый раз, когда мы с ним встречались возле крана, я открывал рот, чтобы задать свой вопрос, но язык у меня прилипал к зубам, и слова застревали, не знаю, почему. Я как будто боялся, что Ури рассердится на меня, как он рассердился вчера на тех охотников в "Губертусе".
     Когда мы закончили кормить свиней, Ури спросил, не хочу ли я пойти с ним осматривать старую водяную цистерну, из которой выливали воду, когда на замок нападали враги. Я хотел сказать, что хочу, но вспомнил, как мы прошлый раз спускались по темной лестнице в темный вонючий подвал, и спросил:
     - Надо будет спускаться в подвал?
     Ури засмеялся - он тоже вспомнил, как я испугался тогда в подвале.
     - Не трусь, - сказал он, - Если даже понадобится лезть в подвал, я полезу один.
     Мы взяли два фонаря и веревку и пошли через кухню к подземному коридору. Когда мы проходили мимо фрау Инге, которая жарила что-то вкусное на большой сковородке, она спросила:
     - Куда это вы с веревкой?
     - Идем в башню, делать кое-какие обмеры, - ответил Ури, остановился возле фрау Инге, протянул руку через ее плечо и приподнял сетчатый круг, которым она прикрывает сковородку, чтоб не брызгалась:
     - Что за чудо ты тут создаешь?
     Фрау Инге засмеялась и небольно хлопнула Ури по руке, чтобы он накрыл сковородку и не разбрызгивал жир:
     - Секрет! Придешь обедать - узнаешь.
     Ури опустил крышку на место и поцеловал фрау Инге за воротник, туда, где кусочек шеи выглядывает у нее из-под волос. У меня от этого поцелуя сразу пропал аппетит, и я стал думать, что если бы я мог вот так просто целовать фрау Инге в шею под волосами, я бы вообще никуда не пошел, а остался бы возле нее и целовал бы ее еще и еще. И еще, и еще! Но Ури не остался с ней и даже не поцеловал второй раз, а сказал:
     - Все-то у тебя секреты!
     Потом снял со стены связку с двенадцатью красавцами и направился к выходу, а я пошел за ним, хотя мне очень хотелось остаться.
     Может быть, если бы на этот раз Ури повел меня вниз, в тот вонючий подвал, я бы с ним не пошел, а вернулся бы на кухню и смотрел, как фрау Инге наклоняется над плитой и протягивает руки к сковородке. Я бы тихо сидел и смотрел, и никто бы не знал, о чем я думаю. А я бы мог думать, что я подхожу к фрау Инге сзади, беру ее за плечи и целую в шею под волосами. Но мы не стали спускаться вниз, а наоборот, поднялись по лестнице наверх и вышли на дорожку, идущую по стене вдоль зубцов. По этой дорожке мы дошли до маленькой башни, которую можно было увидеть только со стены, и Ури сказал:
     - Смотри. Это водяная цистерна.
     Я посмотрел, но ничего интересного не увидел - башня как башня, из красных камней, как все другие, а с одного боку под крышей полукруглая дыра, то ли дверь, то ли окно. И все. Я так и сказал Ури:
     - Ну вижу, цистерна. И что с того? Ничего интересного.
     Ури сел на дорожку, положил рядом с собой веревку и фонарь, вытащил из-за пазухи большой, много раз сложенный лист, развернул его и расстелил на камнях.
     - Сейчас мы узнаем, есть тут что-то интересное или нет, - он похлопал рукой по дорожке рядом с собой, - Садись, давай посмотрим, что тут нарисовано.
     Я сел рядом с Ури и уставился на лист, но никакой картинки там не увидел. По-моему, ничего там не было нарисовано, просто кое-как наляпаны непонятные линии и полоски. Некоторые линии даже не были проведены ровно, они часто шли снизу вверх или сверху вниз и вдруг сворачивали в сторону поперек самих себя, а полоски вообще были всякие, иногда даже кривые и косые. Среди линий и полосок были разбросаны без всякого порядка разные кружки, квадратики и треугольники. Но Ури, по-моему, так не думал: ему очень нравилось то, что он видел на этом листе.
     - Смотри! - закричал он так громко, что я даже вздрогнул, - Тут, оказывается, есть подземный ход!
     Я сделал вид, что я различаю что-то среди кривых линий и полосок, в которые упирался его палец, но на самом деле я ни черта не различал, потому что этих линий и полосок было слишком много. Мне вдруг стало очень обидно, что я такой идиот и не различаю, чего другие различают с одного взгляда. И я взял и ляпнул:
     - Подумаешь! Да я по этому подземному ходу, может, тысячу раз лазил!
     Ури уставился на меня, будто никогда до того меня не видел, и жутко обиделся:
     - Сам лазил, а мне не рассказывал? А еще друг называется!
     И мне ничего не осталось, как рассказать ему страшную тайну, про которую я поклялся Карлу на крови, что умру, а не проболтаюсь. Ури внимательно выслушал меня, но ни слова не сказал, - глаза у него сделались стеклянные, и он опять уткнулся в свой план. Мы так долго молчали, что мне даже на секунду показалось, будто я уже умер. Но тут Ури углядел на плане что-то новое, он схватил меня за рукав и стал тыкать пальцем в какую-то другую точку:
     - Ты только глянь, Клаус, что он от нас хотел скрыть!
     Тут я совсем обалдел и стал очень стараться увидеть хоть что-нибудь на этом непонятном листе, чтобы догадаться, кто хотел скрыть от нас что. Мне очень нравилось, что Ури разговаривает со мной так, будто он вовсе не считает меня идиотом.
     - Видишь? - говорил он и показывал на какие-то два квадратика, затесавшиеся между рядами косых полосок, - Видишь?
     - Вижу! - быстро ответил я, чтобы он не заметил, что я совсем запутался с его листом. Но Ури ничего не заметил, он слишком сильно радовался, что тот, не знаю - кто, не сумел нас провести за нос и скрыть от нас что-то, не знаю - что.
     - Тут была темница, куда Губертусы заточали своих врагов, а тут, совсем рядом, была их сокровищница, - говорил Ури и показывал пальцем сперва на один квадрат, а потом на другой. - Видишь, вот дверь, которая туда ведет, к ней мы с тобой не сумели подобрать ключ. А вот та дверь, которую мы открыли, чтобы спуститься сюда, в подвал.
     Я не видел ни дверей, ни темницы, ни подвала. Там были только черточки и линии, но я все равно кивал головой, - наверно, все это там было, раз Ури говорил, что оно есть.
     - Однако это вовсе не безнадежно, - Ури лег на живот и стал рассматривать какую-то точку на листе и захохотал, - Я так и думал!
     - Смотри, Клаус, - позвал он меня, - вот сюда! Похоже, что если в цистерне есть лестница, то через нее можно пробраться в сокровищницу.
     Его палец быстро заскользил от одной линии к другой и добежал до косых полосок. Не знаю, кто их нарисовал, но рисовал он даже хуже, чем я, такие эти полоски были кривые. Но Ури это было все равно, кривые они или нет. Он лег на дорожку, сунул голову в дыру под крышей и стал светить туда сперва фонариком, а потом большим фонарем. Он светил так долго, что мне даже стало скучно, но тут он задрыгал ногами и пополз в дыру не только головой, но и плечами. Он так перевесился, что я начал бояться, как бы он не свалился вниз. Но он не свалился, а вылез обратно и объявил: "Так я и думал, там есть лестница!" таким веселым голосом, будто уже нашел сокровищницу полную сокровищ. Я видел по телевизору, как три разбойника и одна красивая девушка нашли такую сокровищницу и украли все сокровища, но по дороге рассорились и убили друг друга, так что никому ничего не досталось.
     - Значит так, - Ури снял куртку и начал привязывать веревку к ржавой железной скобе, вбитой под крышей цистерны, - я сейчас полезу в цистерну, а ты будешь тут сидеть и охранять меня, как верный часовой.
     Вокруг не было ни души, и я спросил Ури, от кого надо его охранять и зачем веревка.
     - Веревка на всякий случай, - ответил он, - Я ведь не знаю, что там внизу, так что ты за ней следи: если я дерну два раза, побеги вниз, позови фрау Инге. А охранять надо от всех, мало ли кого черт сюда может принести.
     Это было так смешно, что мы оба громко засмеялись - даже самый умелый черт вроде Гейнца никого не смог бы принести сюда, на самый верх, разве что на крыльях. После того, как мы хорошо посмеялись, Ури обвязал другой конец веревки вокруг пояса, потом повесил себе на шею связку ключей и фонарь на кожаном ремешке. Потом надел новую шапку, в которую тоже был вделан фонарь, и полез в дыру, на этот раз на животе, ногами вперед.
     Нащупав ступеньку, Ури помахал мне рукой и исчез. Я попробовал сунуть голову в дыру, но побоялся перевеситься вниз - я ведь не Ури, я бы обязательно упал и разбился. В цистерне было темно и дна не было видно. Видно было только, как огоньки двух фонарей спускались вниз странными кругами, и я догадался, что лестница, как и в башне, идет винтом по стенке.
     Я немножко постоял так, вниз головой, следя за тем, как фонари Ури, медленно кружась, уползают от меня далеко-далеко. Потом мне надоело так стоять и захотелось кушать. Тогда я выбрался на дорожку, прислонился спиной к стене и стал думать о том, что фрау Инге жарила сегодня на сковородке. Наверно, это было что-то вкусное, и мне очень захотелось, чтобы она позвала меня сегодня с ними обедать, - она ведь знала, что сегодня я не ночевал дома и у меня не было с собой бутербродов. Погода была хорошая, солнце светило во всю, и было совсем не холодно, если сидеть не в тени, а на солнце. Я устроился поудобней на дорожке с солнечной стороны, размечтался о том, что будет на обед, и не заметил, как заснул.
     Мне приснилось, что я выползаю из подземного хода, совсем как тогда ночью, и слышу противный голос Дитера-фашиста:
     - Вот ты где, крошка Клаус!
     Это было так похоже на ту страшную ночь, что я даже почувствовал, как Дитер тычет мне в лицо свои противные черные сапоги с кнопками. Я поскорее открыл глаза, чтобы проснуться, но черные сапоги с кнопками не исчезли, а продолжали торчать прямо у меня перед носом. Я поднял голову и увидел над сапогами черные кожаные штаны с кнопками, а над штанами черную куртку и злобную морду Дитера. Значит, он мне совсем не приснился, а на самом деле стоял рядом со мной на стене замка, куда никто не мог так просто пробраться. Может, его и вправду принес сюда какой-нибудь черт с Чертова Пальца?
     Я открыл рот, чтобы позвать Ури, но вспомнил, как далеко он мог спуститься за то время, что я спал, и закрыл рот обратно. Но Дитер тут же понял, что я хотел позвать Ури, и ткнул меня сапогом прямо под нос:
     - Только не вздумай звать своего припадочного парашютиста! - прошипел он, - Учти, только крикнешь, я тут же сброшу тебя вниз!
     И больно пнул меня еще раз, но не в лицо, а в бок, - чтобы я ему поверил, - и вдруг заметил длинную царапину на черной коже у себя на колене. Он ткнул в царапину пальцем и кожа лопнула в одном месте, так что получилась длинная щелочка.
     - Ты что же это не предупредил меня, что твой подземный ход такой узкий, - сказал он сердито, - Из-за тебя я порвал штаны. Кто мне за них заплатит?
     Я не знал, кто должен заплатить Дитеру за порванные штаны, но зато я понял, что никакой черт его сюда не принес, - он просто пролез в замок через подземный ход. Я сам тогда ему про этот подземный ход рассказал, чтобы доказать, что я не подручный дракона. Но, конечно, я не стал ему рассказывать, что там со всех сторон торчат острые камни, он же меня не спрашивал! Он еще раз пнул меня в бок, просто так, чтобы я знал, кто он, а кто я. Но я и так знал и сидел тихо, не заедался, пока он вертел головой, будто что-то искал.
     Пока он вертел головой и не обращал на меня внимания, я стал думать, знает ли он, что его все зовут Дитер-фашист. Но тут он заметил веревку, привязанную к скобе, и снова начал приставать ко мне, чтобы я рассказал ему, для чего она тут привязана. Но я не хотел говорить, что Ури полез в цистерну, и прикинулся, будто я не понимаю, о чем он меня спрашивает. Только Дитер был не дурак, он мне не поверил и опять рассердился, ему рассердиться - раз плюнуть. Он сунул мне в лицо свой большой рыжий кулак и спросил:
     - А чего ж ты здесь сидишь, крошка Клаус, если ни хрена не понимаешь?
     Я хотел показать ему язык, но побоялся, - а вдруг он стукнет меня под подбородок, и я откушу себе кончик языка. Пока я молчал, стараясь спрятать язык поглубже в рот, Дитер заметил куртку Ури и сам сообразил, что Ури полез туда, куда идет веревка.
     - Ага, значит, парашютист полез на веревке в башню, да? Интересное кино! Что же он там ищет?
     Тут он наклонился и стал рассматривать расчерченный линиями и кружками лист, который так и лежал там, где Ури его оставил.
     - Это что, план замка? - спросил он и уставился на меня. Я не хотел его раздражать и кивнул головой, - тогда он опустился на колени рядом со мной, чтобы рассмотреть этот план получше.
     - Очень интересное кино! - повторял он каждую секунду, ползая вокруг плана.
     А я смотрел на его обтянутый черной кожей зад и думал, что будет, если я нечаянно, совсем нечаянно, подтолкну его - упадет он вниз со стены или нет? Честное слово, я бы подтолкнул его, если бы был уверен, что он упадет! Но я боялся, что он ухватится за край дорожки и удержится, а тогда он может столкнуть вниз меня, уж я-то точно ни за что не удержусь. А ему и в голову не пришло, о чем я мечтал, сидя с ним рядом, он щелкнул пальцами по плану и не то, чтобы спросил, а как бы утвердил:
     - Ясно, за сокровищем полез! Псих психом, а губа у него не дура: он для того тут и поселился, чтобы добраться до сокровища Губертусов.
     И уставился на меня:
     - Точно я говорю - он за сокровищем полез, да?
     Я вспомнил, что Ури показывал мне на плане сокровищницу Губертусов, и на всякий случай прикусил себе язык, чтобы не выдать ему наш с Ури секрет. Однако, как я ни старался, Дитер заметил мой прикушенный язык и тут же рассердился опять, он чуть что - сразу начинает сердиться. Он вскочил на ноги так быстро, что покачнулся и чуть не сверзился вниз без моей помощи, но, к сожалению, удержался на ногах - ноги у него огромные, особенно когда на них натянуты эти шикарные блестящие сапоги с блестящими кнопками. Он поднял одну огромную ногу в сапоге и больно наступил мне на руку:
     - Ты чего там спрятал во рту? А ну - покажи!
     Я сидел и молчал, хоть он очень больно прижимал мою ладонь сапогом. Я все это время не вставал на ноги, потому что Дитеру не так легко было бы столкнуть меня вниз, пока я сижу. Но зато, когда я сижу, ему, конечно, гораздо легче пинать меня куда угодно или наступать мне на руки. Он еще больше рассердился, что я молчу, и нажал сапогом сильнее, - мне показалось, что у меня хрустнули косточки на пальцах, и я громко вскрикнул. В ответ на мой крик голос фрау Инге позвал снизу:
     - Клаус! Ты меня слышишь, Клаус?
     Сапог Дитера чуть ослабил свой нажим, но с моей руки не слез. А фрау Инге опять крикнула снизу, но уже ближе:
     - Клаус, Ури, где вы? Пора обедать!
     Я бы обрадовался, что она и меня зовет обедать, но тут Дитер опять прижал мою ладонь и прошипел:
     - Ну, отвечай же, идиот, ты что, язык проглотил?
     Я ответил тихо-тихо:
     - Мы здесь, на стене!
     Но она не услышала, зато мы с Дитером ясно услышали, как она начала подниматься по лестнице.
     - Останови эту стерву, а не то я сброшу тебя вниз!
     Мне некогда было соображать, собирается ли он и вправду меня сбросить или только пугает, и я очень громко заорал:
     - Ау, фрау Инге! Мы здесь!
     Но она, хоть и услышала, и даже ответила мне: "Ау, Клаус!", но все равно продолжала подниматься вверх по лестнице. Дитер прямо озверел, наверно, от страха, что она сейчас его здесь застукает, и стал больно трясти меня за плечо:
     - Я сказал, останови ее!
     И хоть я не знал, как остановить фрау Инге, - у себя в замке она могла делать все, что хотела, - я все же напрягся и сказал как можно громче:
     - Зачем вам подниматься сюда, фрау Инге? Мы уже идем.
     Тут мне здорово повезло, потому что она меня услышала и остановилась:
     - Вот и отлично, - сказала она, - Приходите скорей, а то все остынет.
     И бегом побежала по лестнице вниз, стуча каблучками: "тук-тук-тук!". Тогда Дитер, наконец, отпустил мое плечо, сдвинул свой отвратный сапог с моей руки и заторопился удирать.
     - Запомни, - пригрозил он мне, - Если ты пикнешь, что ты меня здесь видел, убью!
     И сапоги его забухали по ступенькам, совсем не так, как каблучки фрау Инге, а противно: "плюх-плюх-плюх!". Он исчез как раз вовремя, потому что из проема в стене выглянуло лицо Ури, и он шустро выскочил из цистерны на дорожку, отряхиваясь, как Ральф после дождя. Вид у него был довольный.
     - Хорошо, что ты туда не полез, - сказал он мне, будто я собирался туда лезть и передумал, - Там такая вонища, ты бы не вынес.
     - А сокровище ты нашел? - спросил я, вспомнив слова Дитера.
     - Конечно, нашел. - засмеялся Ури и вытащил из кармана какой-то блестящий предмет, который он тут же зажал в кулаке, чтобы я не мог его рассмотреть, - Вот оно, сокровище.
     Он снял с шеи связку ключей и велел мне пересчитать их. Когда я пересчитал и сказал "Двенадцать!", Ури поднес кулак к моему носу и разжал, - на ладони у него лежал большой красивый ключ.
     - Тринадцатый красавец! - заорал я. Чтобы узнать этот ключ, мне совсем не надо было пересчитывать остальные: он был особенный, не такой, как другие, - у него голова была не человеческая, а лошадиная. Мне стало очень весело, что ключ нашелся, что Дитер-фашист убрался прочь и что мы с Ури идем обедать к фрау Инге на кухню. Вот она обрадуется, когда мы покажем ей ключ с лошадиной головой!
     - Только фрау Инге - ни-ни-ни! - ладно? Мы сделаем ей сюрприз! - объявил вдруг Ури, пряча тринадцатого красавца обратно в карман.
     Я удивился - зачем надо скрывать от фрау Инге, что он нашел ключ? Мы же сами долго морочили ей голову, чтобы она его поискала у себя, а она утверждала, что уже два года, как она в глаза его не видела? Почему же не обрадовать ее, что ключ нашелся? А вдруг Дитер прав, и Ури нашел в подвале еще какое-нибудь сокровище и хочет его тайно забрать себе? Ури как будто прочитал мои мысли, - он внимательно посмотрел мне в глаза и хитро прищурился:
     - Может, тебе следует поклясться на крови, что ты не проболтаешься, а?
    

ИНГЕ

     Инге выключила посудомоечную машину, но не стала ее разгружать, а только приоткрыла дверцу, чтобы выпустить пар. В замке было очень тихо: отца не было слышно, Ури, пристроившись у бюро в ее спальне, углубленно чертил что-то на большом розовом листе миллиметровки, принесенном недавно Вильмой. Мимо окна, небрежно приминая опавшие листья, прошла фрау Штрайх, направляясь к своему фольксвагену. Почувствовав на себе взгляд Инге, она полуобернулась и сверкнула в сторону кухонных окон то ли испуганными, то ли просто настороженными стеклами очков.
     "Это она из-за вчерашнего! - сообразила Инге. - Вся деревня, конечно, уже знет. К чему они, интересно, нас уже присудили - к смертной казни, к остракизму, или, наоборот, тихо радуются унижению Дитера-фашиста? Ведь они недаром так его прозвали..."
     Сегодня трудно было поверить в правдоподобие вчерашнего вечернего представления, так стремительно и беспощадно срежиссированного Ури. Выслушав рассказ Клауса о событиях в кабачке, Инге еще по дороге домой мудро решила не заводить разговора с Ури о его дикой выходке, если он не заговорит с ней об этом сам. А он не заговорил, и вчерашний инцидент застрял между ними необсужденным и неприрученным чудовищем.
     Обманчивый покой в замке не мешал Инге остро чувствовать всю зыбкость ее маленького мирка, готового в любую минуту рассыпаться, словно карточный домик, под натиском внешних и внутренних сил. Не говоря уже о реальной угрозе, произнесенной на прощание Рупертом Вендеманном, были и другие - менее очевидные, но не менее реальные. Инге была уверена, что Ури от нее что-то скрывает. Он так избегал смотреть ей в глаза, так неумело увиливал от прямых ответов, так многословно, почти заискивающе болтал о всякой ерунде, что у Инге не было сомнения в какой-то непонятной, идущей у нее за спиной тайной игре. Она не могла бы сказать, что это за игра, против кого ведет ее Ури и кто его союзник. Она только знала, что все пространство заполнено туго натянутыми нитями невидимых паутин, в которых очень скоро, - может быть, прямо сейчас, - кто-то, - может быть, именно она, - обречен запутаться и пропасть.
     Она не могла ни о чем спросить Ури: с той минуты, как она рассказала ему всю правду о Карле, он стал для нее непроницаем. Он и свиней умудрился забить собственной рукой, и удрал на рассвете, не дождавшись, пока она проснется, и все это только для того, чтобы тайно от нее плести свою паутину. Инге дошла уже в своих подозрениях до такого безумия, что готова была вообразить, будто вчерашний фарс с газовой камерой Ури разыграл специально для того, чтобы скрыть от нее то, чем он был занят весь вчерашний день. "Что за глупости! - мучительным усилием воли остановила она опасный разбег собственных мыслей, - как он мог бы такое спланировать? Тем более, что еще неизвестно, чем за это удовольствие придется расплачиваться."
     Словно торопясь ответить на ее вопрос, внезапно зазвонил телефон. Инге секунду помедлила, прежде, чем снять трубку, тревожно перебирая в памяти тех, чьи голоса она не хотела бы сейчас услышать - Карл, Руперт, Зильке Кранцлер, Марта, Гейнц, Дитер-фашист... Но голос в трубке не принадлежал ни одному из них - это был кабатчик Вальтер, хозяин "Губертуса". О нем она как-то не подумала, и напрасно: его звонок тоже не сулил ей ничего хорошего. Впрочем, был он крайне любезен и, если за его словами и таилась угроза, то она была хорошо упрятана за елейной мягкостью его голоса:
     - Добрый вечер, фрау Инге. Надеюсь, у вас все в порядке? - начал Вальтер издалека. - Как чувствует себя господин Губертус? Ну, слава Богу, слава Богу! - счастливо откликнулся он на сообщение, что господин Губертус чувствует себя хорошо. И уж совершенно благолепно стал благодарить Инге за внимание в ответ на ее вопрос о здоровье его и супруги. "Ну давай уже, давай, выкладывай, чего тебе надо!" - мысленно поторопила его Инге, не решаясь прервать приторный поток его вежливостей.
     - А у нас в "Губертусе" сегодня выходной! - со все возрастающим радушием сообщил Вальтер, явно приближаясь, наконец, к сути звонка. - Мы с Эльзой занялись уборкой после вчерашних безобразий.
     "Ага, это уже ближе к делу", - промелькнуло у Инге в голове после упоминания о вчерашних безобразиях.
     - У нас тут сейчас тихо, чисто, никого посторонних нет. Вот мы с Эльзой и подумали: может, вы сегодня вечером заедете к нам на полчасика?
     - Я к вам? Зачем?
     Голос Вальтера внезапно перестал источать мед, "словно туда плюхнули ложку дегтя" - отметила про себя Инге:
     - Мне кажется, нам есть что обсудить, пока не поздно. Разве не так, фрау Инге?
     Возразить на это было трудно, тем более, что сквозь статичеcкий треск на линии откуда-то издалека прорвался прокуренный голос Эльзы:
     - Она что, все еще из себя целку строит? Хватит с нею миндальничать, скажи ей все как есть.
     В ответ на эту полную доброжелательства реплику Вальтер заблеял в трубку что-то невразумительное. Инге вспомнила болтовню Клауса о том, что кабатчик всегда норовит сделать все назло своей супруге, и решила прекратить эту ненужную комедию - пожалуй, ей и впрямь, пока не поздно, следует поговорить с владельцами кабачка. Хоть она смутно представляла себе, что именно может быть "поздно", она быстро прервала блеяние Вальтера прямым вопросом:
     - Вас устроит, если я подъеду к вам через полчаса?
     Положив трубку, она окликнула Ури, который, мурлыкая что-то на иврите, сосредоточенно водил карандашом по миллиметровке.
     - Мне сейчас придется уехать на пару часов, - сказала она как можно небрежней, чтобы он не забеспокоился, что она едет улаживать последствия его проказ. Но он ничуть не обеспокоился, а даже как будто обрадовался. Или ей это просто показалось? Ее сбивало с толку, что она вдруг потеряла способность распознавать оттенки его душевных движений с той легкостью, с какой ей удавалось это раньше. Она дошла уже до того, что не поверила его несомненному удивлению по поводу ее поспешного отъезда:
     - Сейчас? Куда?
     Услышав эти вроде бы искренне недоуменные вопросы, Инге некстати вспомнила, что Ури, как оказалось, подслушал ее разговор с Рупертом Вендеманном. Можно ли поверить, что сейчас он, сидя в соседней комнате, не слышал через отворенную дверь, как она обещала Вальтеру приехать через полчаса? Зачем же он притворяется удивленным? Или она просто помешалась и подозревает его ни за что, ни про что?
     Впрочем в данную минуту было неважно - она ли помешалась, он ли притворился. Важно было, что ей все равно придется сейчас поехать к Вальтеру и, как это ей ни противно, принять тот ультиматум, который он намеревается ей предъявить. Потому что хитрюга-Вальтер уж, конечно, пригласил ее приехать в такой час не для того, чтобы распить с нею бутылочку местного вина по случаю благополучного завершения Дня Охотника. Инге невольно усмехнулась своей неожиданной фантазии назвать жестокий спектакль, разыгранный Ури во дворе замка, благополучным завершением Дня Охотника. Вошедший в этот момент в кухню виновник переполоха, заметив ее усмешку, полюбопытствовал:
     - Почему ты смеешься?
     - Чтобы не плакать! - быстро отпарировала она и попросила, - Ты тут покорми Отто ужином и уложи в постель, ладно?
     - Я уже вчера его укладывал. Не слишком ли часто? - попробовал уклониться Ури.
     Чуткое ухо Инге немедленно уловило в его возражениях какую-то фальшивую нотку, - вроде как, если бы был он рад, что она навязывает ему заботу об отце, а пытался изобразить, будто недоволен. В такой игре вовсе не было смысла - может, ей это просто почудилось? Выяснять, в чем тут собака зарыта, все равно было сейчас некстати, так что она не подала виду и только напомнила ему кротко:
     - Вчера, насколько я помню, мне пришлось уехать по твоим делам.
     - Сегодня, впрочем, тоже, - закончил он за нее и глянул, наконец, ей прямо в глаза, - Ведь правда?
     - Правда, правда! - поспешно согласилась Инге, опасаясь его неожиданных реакций, которые никогда нельзя было предусмотреть, - Так я побегу предупредить Отто.
     Однако никаких особых реакций не последовало, так что Инге схватила с вешалки свой белый плащ и благополучно выскочила из кухни, пока Ури не успел ее остановить. Теперь предстояло еще ублажить Отто, который, конечно, вовсе не жаждал, чтобы вместо любимой дочери его укладывал спать ее ненавистный хахаль. Но, к счастью, отец в этот вечер был кроток и склонен к компромиссам, - Инге даже с некоторой теплотой подумала о несомненном благотворном влиянии порно-терапии этой лицемерной ханжи, Габриэлы Штрайх. Заручившись согласием Отто не слишком брыкаться, когда Ури придет укладывать его в постель, Инге вывела фургон и с удивлением заметила, направляясь вниз, в деревню, что на душе у нее не так уж скверно. Она даже разок засмеялась вслух, представив себе руку фрау Штрайх на колене Отто в тот упоительный момент, когда голые девушки катали голого учителя по траве.
     Хорошее настроение Инге не испортилось даже, когда Вальтер приоткрыл дверь черного хода и, пугливо озираясь по сторонам, не видит ли их кто-нибудь, впустил ее внутрь, всем телом выражая осторожную осмотрительность мудрого хозяина. Всей своей повадкой он давал ей понять, как важна и секретна их встреча, окутанная покровом тайны и темноты. Окна в кабачке были глухо зашторены, парадная дверь заперта на засов. Все лампы были погашены, кроме одной, стоящей на столике, притаившемся в тени игрового автомата.
     За столиком, на котором была приготовлена открытая бутылка вина - все-таки бутылку вина он ей выставил, притом вина неплохого, старого, из семейных подвалов! - и три бокала, сидела в напряженной позе Эльза с незажженной сигаретой в углу рта. Инге давно привыкла к ее странной манере постоянно посасывать незажженную сигарету, которая во рту любой женщины, кроме Эльзы, могла бы быть воспринята как эротический сигнал. Однако жесткий корявый рот Эльзы, напоминающий рты леших, вырезанных Гейнцем из еловых корней, никаких неприличных ассоциаций ни у кого не вызывал - весьма возможно, что напрасно: недаром она всегда клокотала от переполнявшей ее злости.
     Обычно эта бессмысленно торчащая из недоброго рта незажженная сигарета не раздражала Инге, но сегодня Эльза распространяла вокруг себя такое сильное поле настороженного недоброжелательства, что Инге в первый миг стало не по себе. Однако она усилием воли подавила захлестывающую ее волну неприязни и с любезной улыбкой стала спускать с плеча свой белый плащ с явным женским рассчетом на то, что Вальтер, как хозяин, подхватит его налету. Вальтер поднял было руки, чтобы перехватить скользящий вниз плащ, но вдруг осекся под сверлящим взглядом жены и, беспомощно застыв с растопыренными в полувзлете ладонями, позволил плащу с шелестом упасть на пол. Когда Инге наклонилась поднять плащ, рука ее, однако, наткнулась на руку Вальтера, тоже поспешно наклонившегося для той же цели.
     После того, как злополучный плащ был, наконец, водворен на плечики и повешен на высунутый для этой цели деревянный язык прибитого возле дверей лешего, Инге в сопровождении Вальтера подошла к освещенному столику. Прежде, чем сесть, она на секунду приостановилась, словно ожидая, что скажет Эльза. Та махнула рукой в сторону бутылки и бокалов:
     - Садитесь, фрау Инге. Хорошо, что вы пришли.
     Не желая первой начинать неприятный разговор, Инге протянула руку к бутылке:
     - Можно? Умираю от жажды. Вы вырвали меня прямо из-за стола, я даже не успела допить свой чай.
     - Хотите еще чего-нибудь? Кофе? Пива? - рванулся к стойке Вальтер.
     - Нет, нет, спасибо. Вполне достаточно вина, - остановила его Инге и щедрой рукой плеснула в свой бокал прозрачную золотистую жидкость.
     - Отличное вино, - похвалила она после первого глотка и стала медленно цедить сквозь зубы содержимое бокала, давая хозяевам кабачка возможность перейти, наконец, к тому делу, ради которого они затребовали ее к себе.
     Вальтер бросил на Эльзу короткий вопросительный взгляд, та чуть опустила ресницы и кивнула: "Давай, начинай!". Вальтер глубоко вдохнул воздух и сказал:
     - Это правда, что вы собираетесь реставрировать замок и открыть его для туристов?
     Инге так удивилась этому вопросу, что со стуком поставила недопитый бокал на стол и недоверчиво уставилась на Эльзу, - хоть спрашивал Вальтер, ясно было, что парадом здесь командует она.
     - И из-за этого вы настаивали, чтобы я срочно приехала к вам именно сегодня?
     На этот раз Эльза ответила сама: не вынимая сигареты изо рта она припечатала ясно, без обиняков:
     - Мы пригласили вас, чтобы предупредить: вчерашние охотники собираются подавать в суд.
     На что Инге столь же ясно, без обиняков сблефовала:
     - На кого? На Гейнца?
     - Почему на Гейнца? - с притворным удивлением подняла свои жидкие брови Эльза.
     - Разве не он втравил их в этот сомнительный конфликт, бросающий тень на репутацию вашего уютного кабачка? - безоглядно продолжала блефовать Инге. Хоть роль Гейнца во вчерашней сваре была ей не вполне ясна, она достаточно хорошо его знала, чтобы предположить, что он-то и был заводилой.
     - При чем тут наша репутация? - заволновался Вальтер и, подсев к столу, стал нервной рукой наливать вино себе и Эльзе. - С нашей репутацией все в порядке: мы ничего не видели, ничего не слышали. А что видели, то можем забыть - если вы захотите, конечно... ну, и согласитесь...
     То ли от волнения, то ли от неяркого сияния затененной оранжевым абажуром лампы в его прозрачных глазах стали вспыхивать и мгновенно гаснуть спиральные радужные сполохи. Инге напряглась припомнить, на чьем лице она совсем недавно видела такие же прозрачные, почти бесцветные глаза, вдруг беспричинно вспыхивающие радужными сполохами и так же беспричинно гаснущие. На чьем-то очень знакомом и совершенно неуместном для этих глаз лице, ничем не напоминающем длинное и даже, пожалуй, красивое лицо Вальтера. Образ того, другого лица, смутно маячил перед ее глазами, то отдаляясь, то приближаясь, пока с неожиданной ясностью не завершился тонкогубым, веч