Это было давно и неправда,
Жил на свете один человек.
Он рассказывал в лекциях правду
Про запретный Серебряный век.

Он на кафедре был не профессор,
Но девицы сходили с ума.
Прибавляла к нему интереса
Эмигрантская тема сама.

Ходасевич, в чердачной трущобе
Свой последний встречающий час….
Романтично… трагично… еще бы!
(И пока не касается нас.)

Или Бунин с одним чемоданом,
Или мало ли кто там потом…
Адамович… Георгий Иванов…
Тишина под парижским мостом.

Говори же, Смирнов, говори же!
(все его называли В.П.) –
Мы, конечно, умрем не в Париже,
Это все не о нашей судьбе,

Нам под ваши высокие бредни
О России трагических дней
Сладко спится за партой последней –
В самом сердце державы своей.

… Мы умрем и в Париже, и в Ницце,
В Тель-Авиве, в Бэер-Шеве, везде…
Это прочное слово «граница»
Растворится, как рябь на воде,
Это цепкое слово «держава»,
Разлетится салютом во прах,
Это слово летучее - «Слава»
Приземлится синицей в руках.

…Сладко спится под говор Смирнова,
Под его вдохновенную речь!
(Но высокое русское слово
никого не сумеет сберечь.

Но высокая русская проза
И поэзии белая кость
Обернется безумною позой,
Превратится в чернильную злость.

…Говори же, В.П., говори же,
Говори нам о самом святом.
Я тебя через годы услышу
В тель-авивской коморке под крышей
И неважно, что будет потом.